Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Выехав за деревню, она оглянулась. Павла Егоровна, вытягивая руку с посошком, слегка согнувшись, тихо шла через поле.

Какое-то время Зинаида ехала проселочной дорогой. В глухом овраге стоял завязший по ступицы комбайн, торчали из-под колес прутья, перемолотая солома. Впереди комбайна, натянув трос, вездесущий выручальщик — «ДТ». Но все тихо, моторы заглушены, никого не видно.

Зинаида взглянула на косогор — вон где, на солнцепеке устроились. Комбайнер с трактористом выпивали полулежа, зеленела бутылка, коробилась газета с разложенными припасами. Парнишка в белой нахлобучке тоже сидел в кругу, ухмыляясь, осоловело вертел головой.

Зинаида проехала, они даже не удосужились спрятать бутылку. Тракторист, двигая тяжелой скулой, равнодушно посмотрел через плечо.

«Работнички, совсем обнаглели! — возмутилась Зинаида. — Нет, братья Пуховы не разлягутся середь дня, что ни говори, таким вот не чета».

Вокруг Залетаевки овес убран. Блестит обметанная паутиной стерня, белеют плотные копны, растерянное зерно набухло и потемнело. Лысуха, почувствовав в поводьях свободу, подошла к первой куче, принялась щипать измочаленную, мягко похрустывающую солому. Зинаида не понукала ее, смотрела на ровные ряды копен.

«Вот он, корм, получше того сена, что заготовили костромские шефы. Запрессовать бы ее, сложить в скирды, пока не замочило».

Дальше поехала спорее. Солнце уже клонилось к закату, а она всего на полпути. От Залетаевки свернула в лес. Холм Бычий оставался левее. Она поторапливала Лысуху, замечая, что из-за холма наплывала на небо тяжелая и вязкая наволочь.

В сосновом леске безымянного ручейка с грохотом поднялся глухарь, тускло сверкнули лоснящиеся черные перья — пошел напролом, сбивая лапник. Следом ринулась серая глухарка. И тут — ближе, дальше: фыр-р, фыр-р, шесть раз кряду. Стремительно ввинтились в сплетение ветвей гладкие плотные птицы.

Зинаида, придерживая вздрагивающую Лысуху, радостно улыбалась: вот они, наконец-то объявились, все семейство в целости! Последние шесть лет Зинаида ни разу не спугивала глухарей, боялась, что перевелась древняя птица. И вот в начале этого лета, проезжая «большим кругом», она наткнулась у заберега залетаевского клюквенного болота на выводок — шесть птенцов подняла, они бросились от нее скопом, неумело забарахтались в воздухе. А потом все словно канули, сколько Зинаида ни петляла вокруг Залетаевки — нет и нет… «Попались лисе, перестреляли?» — думала она встревоженно, объезжая кварталы. И вот они!

Расстегнув сумку, достала тетрадь, записала: «В залетаевском сосняке вспугнула семейство глухарей. Отец с матерью и шесть детенышей. Все крепкие, самостоятельные птицы, но держатся пока вместе. Подались в сторону холма Бычий».

Еще заезжала в три деревни Зинаида, отводила деревья на поруб, осматривала молодые саженцы лиственницы в дальнем урочище Раковка. Наволочь все сгущалась, клубилась со всех сторон, быстро смеркалось. А когда переехала Шачу и вывела Лысуху на прямую тропу к Семеновке, стало совсем темно. Уже в прогоне, когда показался дом с раскрытыми в освещенные сени дверями, с сидящим на пороге Григорием — огонек цигарки вверх-вниз, ждет, переживает, — налетел порывистый ветер и пошел мелкий секущий дождь.

Постояла погодка, все, теперь зарядил на неделю, а то и на две, — это Зинаида не по приметам видела, а чувствовала всем нутром своим. Но, досадуя на пришедшую непогодь, не о доме она подумала, не о домашних делах — не убрана картошка, не сложены дрова, не вскопаны освобожденные от овощей грядки — и не о лесе, что кто-то воспользуется непогодой, похозяйничает, а о копнах овсяных: прольет насквозь, сгниет солома — жалко.

Когда Женьку Крутова поставили на фока-рей, он страшно обиделся. Ну надо же! Первый в жизни настоящий рейс, на «Крузенштерне», вокруг Европы — это же с ума можно сойти от одного только представления, и — самый нижний рей мачты.

О море Женька мечтал с детства. В степной деревне, где он родился и вырос, не было ни порта, ни реки, ни даже озера, и потому все мальчишки хотели стать летчиками, танкистами или комбайнерами. Они посмеивались над Женькой и дразнили, называя «моряк с печки бряк»; даже родители не понимали его.

— Какое такое море?! — удивлялась мать. — Ишь чего выдумал!

— Да не возьмут тебя в моряки, ты же воды настоящей не видел, — убеждал отец. — А там знаешь как качает!