Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

— Что такое? — встревожилась Зинаида.

— В карьере. Подкопался, видно, сильно. Стенка-то и пошла. Засыпало. Хорошо, кабина выдержала, а то бы… Нет, не забывают меня, пишут, да как складно уложат-то — прямо сказанье какое. И всегда ответа подробного требуют. Все, все им интересно: как Шача течет, на полях что посеяно, какие в лесу ягоды, грибы, кто уехал, кто приехал. Я только тем и занимаюсь, что ответы строчу.

— Павла Егоровна, — с сочувствием глядя в растерянно задумавшееся лицо старухи, спросила Зинаида, — а все же почему? Почему их отпустила? Ты же человек сознательный, всю жизнь для колхоза жила. И школьников призывала служить. А свои дети, что же, — сбежали?

Павла Егоровна изумленно подняла посеченные редкие брови, прихлопнула по столешнице длинной сухой ладонью:

— Граждане! И это упрек мне!.. Да я ли их не держала! Говорю им: сыны, вот по радио что говорят: село, село — надо, говорю, надо, не вы, так кто же! А они росли-подрастали, копили умишко, сами стали присматриваться, что да как, — с обидой говорила Павла Егоровна. — Аркадий закончил техникум, приехал агрономом. Взялся с душой — не вышло. Бывало, придет расстроенный. Что, опять отругали? Опять! А за что ругали? Дескать, урожаи низкие, семена не засыпал, трактористы бракодельничают, халтурят: плохо следишь, беспечный. Ругали, и в газетке сколько раз пропечатывали, такой и сякой. Теперь Юра — второй сын. Я ему все время подсказывала: Юра, делай все честь по чести, не растрачивай совесть. Я-то говорила, а придет бригадир Савосин: Юрка, сегодня кровь из носа, но чтобы Гольцы вспахал! «Но там грязно еще, ленты режутся». — «Не твое дело, выполняй наряд!»

Павла Егоровна смотрела прямо и напряженно. Зинаида растерялась, не знала, что говорить.

— Пойдем в лес, проточкую, а то запозднюсь, мне еще ехать и ехать, — сказала она, отводя взгляд.

Павла Егоровна расторопно поднялась, надела фланелевую, с вцепившимися семенами череды кофту, взяла посошок, и они вышли из дома.

Сойдя с крыльца на утоптанный, поросший приплюснутым пыльным подорожником пятачок, Павла Егоровна, сокрушенно качая головой, засеменила по двору:

— Козе-то подстилки подбросить — совсем забыла. Вот растрепа…

Зинаида заглянула в раскрытый воротный проем.

Рогатая коза в отгороженном углу, сунувшись в кормушку, хрумкала сеном. Заслышав шаги, настороженно подняла голову, замерла, большие и чуткие глаза матово заблестели в полусумраке.

— С подстилкой горе. Вот накосила на болотине — экономлю, — говорила меж тем Павла Егоровна, растрясая сыпучую шебуршащую осочку.

Обрадовавшись появлению хозяйки, коза заблеяла, подбежала к воротцам, зачавкала проступающая под копытами мокреть.

— Осочка — разве подстилка! Один счет — тут же все стопчет, смесит, — сказала Зинаида, озирая просторный и гулкий двор со свисающими с перекладов лохмотьями паутины. Старинная, толково продуманная разгородка двора сохранена в целости: жердевой хлев с высокими яслями, где стояла корова, рядом хлев поменьше — для подтелка, вдоль задней стены невысокая дощатая отгородка — тут стояли овечки. Поперек перекладов провисшие куриные насесты в натеках белого помета.

— Осочка, знамо, подстилка неважная, — говорила между делом Павла Егоровна. — Да все же не пустое место.

— Чего соломы не привезешь?

— Какой, милая?

— Как какой? Кругом поля — жнут.

— Ага, так-то просто. В прошлом году заикнулась Савосину, так он развел: да мы не разрешаем, да это надо у председателя спрашивать. А и разрешат — находишься. Трактористы ноне дорогие. Бутылку выпьет, да еще и пятерку давай. Бутылка вроде не в счет. А она ведь тоже денег стоит…

— Вот что, — решительно заявила Зинаида. — Двуколка-то у тебя была где-то? Давай неси сбрую какая есть — сладим упряжь, съездим.

— Ты что, Зинаида, как можно без спроса… Я в жизни клочка сена чужого-то… Я же все по совести…

— Вот, вот, по совести. Заслужила, заработала за всю жизнь.

Павла Егоровна стояла в растерянности, но уже чувствовалось ее колебание.

— И никакое не «чужое», имеешь право!.. Даже обязаны тебе!.. — напирала Зинаида. — Поеду завтра в контору, сама скажу председателю, выпишу — не бойсь.

Павла Егоровна взглянула на нее, хотела что-то сказать, но осеклась и, махнув рукой, прошла под лестницу, где на старых заплесневелых объедях лежала смятая ссохшаяся сбруя.

— Раньше хозяин следил, латал. Хоть и не было лошади, а содержал в исправности. Теперь все валяется, никому не нужно, — грустно говорила Павла Егоровна, раздирая потрескавшиеся клешни хомута.