Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Левый гуж, увязший в прелой трухе, изъели мыши, лохмотья пришлось отрубить. Приладили веревку — ладно, не дрова возить, выдержит. Не оказалось и чересседельника — сгодился подобранный где-то Павлой Егоровной обрезок телевизионного кабеля.

Двуколка стояла за двором под шиферным навесиком. Кой-как запрягли. Упряжь топорщилась, левая оглобля провисла. Зинаида проверила, прошлась по сбруе ловкой рукой — ничего, ехать можно.

— А вот двуколка у тебя в надлежащем порядке. Сама запрягаешься? — шутливо подмигнула Зинаида, оглядывая повозку: тесовая площадка сплочена, ни щелки, тяжи натянуты, ступицы колес густо смазаны солидолом.

— Ребята запрягаются, — как-то скованно, будто нехотя, укладывая на тележку, веревку и вилы, сказала Павла Егоровна. — Какой ни есть, а все ж транспорт. Сенишко привезти, навоз в огород, дрова из леса — все на ней. Посмотрела бы ты — настоящая тройка: Аркадий коренником, а Юрка с Николаем пристяжными… Прут хоть бы что…

Для равновесия сели по разные стороны. Зинаида взяла загрубелые жесткие вожжи:

— Куда ехать-то?

— Давай в Гольцы.

— В Гольцы? Но там же, кажись, овес…

— Овес. А ты чего — ржи захотела? Конечно, на подстилку лучше не придумаешь. Да где она. Вот наша кормилица-ржица, видишь? — Павла Егоровна широко развела руками, как бы раздвинув какую-то пелену, заслоняющую поле, мимо которого они ехали.

— Какая ржица? Где?

— А ты присмотрись, присмотрись.

Зинаида недоуменно повернулась туда-сюда и вдруг увидела редкие, затерянные среди разросшегося осота и лебеды пучки поникших стеблей ржи.

— Разве тут сеяли? Я думала, пары… Вокруг Дьякова всегда родилось. Такой ржи и не помню.

— Как же она уродится, откуда! — встревоженно воскликнула Павла Егоровна трескучим своим голоском. — Когда ее сеяли-то! Аж в сентябре, ради плана! Посеяли, а через неделю снег пошел! Откуда она возьмется!..

— Пуховы сеяли?

— Оне. Передовики… Хапать бы только, загребать. А еще прославляют: хлебопашцы, хлеборобы, бригада на них держится!.. Кто же тогда всю бригаду развалил?

— Ты обожди, обожди, — назидательно-веско сказала Зинаида. — Обожди, уж очень решительно. Рассудить надо: виноваты ли они? Они от гектара работают. Их так научили. Главно — гектары, выработка. Такая несуразица…

Павла Егоровна как-то сникла, тревожно посматривала по сторонам, потом сказала:

— Поезжай поперек поля, чего кривулю делать.

— А как будут жать? — усомнилась Зинаида.

— Не будут. Списана рожь. Еще июнем Савосин с агрономом заходили ко мне с актом. Подпиши, говорят, Павла Егоровна, как гражданка народа… Уж я их, уж я их: мерзавцы, во что землю превратили!..

Павла Егоровна дотянулась до вожжей и сама направила Лысуху в поле.

Лысуха шла размеренно, бодро, тянулась к осоту, срезала сочные верхушки. Сиротливо-редкие стебли ржи путались под ногами, колосья брызгали сухим щуплым зерном.

Пересекли поле, свернули в старую сечь с истлевшими пнями и по едва приметной, затянутой мелким ивнячком лесовозной дороге выехали в Гольцы. Поле только что убрано. В воздухе кружился взбитый мотовилом белый пух осота. Земля, усеянная овсяной шелухой, тускло отсвечивала и как будто тлела. От копен несло духмяным теплом волглого хлеба. На краю поля стоял комбайн. Из выгрузного колена трубы в двухосную тракторную тележку толчками выплескивалось восковое зерно. Полова отсеивалась на сторону широким, радужно трепетавшим крылом. Какой-то парнишка в белой до ушей нахлобучке, очевидно помощник комбайнера, суетясь, разравнивал ворох.

Зинаида подъехала к крайней скособоченной копне, взяла вилы и без слов, без оглядки принялась расторопно грузить солому. Павла Егоровна же чувствовала себя стесненно, поминутно оглядывалась, словно боясь, что их могут увидеть, уличить.

Солома, изжеванная молотильными барабанами, мягка, податлива. Вилы легко тонули в копне. Зинаида поднимала навильники, укладывала расчетливо, с напуском — ширила воз.

Павла Егоровна, настороженно посматривая в даль поля, останавливала: «Хватит, хватит!» — но Зинаида, не отвечая, сосредоточенно хмурясь, как бы сердясь на что, продолжала дело. Погрузив копну, взобралась на воз, потопталась, умяла, затем переехала к соседней копне, бросила на самый верх с пяток навильников — и только тогда сказала:

— Ну и ладно, теперь возок справный.

Она потянула веревку, притянула солому к крюкам площадки крест-накрест и, радостно подмигивая озабоченной Павле Егоровне, стала отряхивать набившуюся за воротник соломенную труху.