Алиса Чопчик - Изгои

Я взяла куклу, проплывающую совсем рядом с лодкой. У нее на макушке не было волос, краска стерлась, и теперь вместо глаз были только впадины. Некоторое время я разглядывала ее, думая о ребенке, которому пришлось с ней расстаться.

Война забирает детство, так жестоко и несправедливо. Ее липкие щупальца доберутся и до моря и до другого континента, а мы все равно бежим от нее. Нам закрывают двери, но мы пролазим через окна.

Наверное, остальному миру, так же как и мне, неприятно смотреть на страдания других, и легче закрыть глаза, дожидаясь, пока больные поправятся, а слабые станут сильными. Ведь настоящая помощь заключается не в том, чтобы помогать, когда это удобно. Настоящая помощь – почти всегда в убыток себе.

Я опустила куклу в море. Сначала она погрузилась в воду, но затем выплыла на поверхность, будто невидимые силы подтолкнули ее вверх.

Европа не готова идти на жертвы, она и не обязана. И все же, глядя на эту куклу, бесхозно уплывающую и безмолвно кричащую о судьбе своей маленькой хозяйки, можно ли так спокойно решить, что помощь не обязательна?

– Они утонули, да? – спросила Иффа, так же наблюдавшая за качающимися на морской глади вещами.

– Я не знаю.

– Вода стала их могилой, но зато они умерли как шахиды и теперь в раю, – произнесла женщина рядом с нами, скорее обращаясь к самой себе, чем к нам. Ее взгляд остановился на маленьком башмачке, крутящемся на взбудораженной нашей лодкой поверхности. Женщина открыла рот, будто хотела что-то сказать, но передумала и отвернулась.

Я представила маленькое тельце, медленно погружающееся в пучину, как вода, все более холоднеющая и темнеющая, давит и тянет ниже и ниже, а поверхность, где еще видно голубое небо и солнечные лучи, становится недосягаемой.

Детям не обязательно умирать как шахидам, чтобы попасть в рай. Дети невинны, так за что же им такая страшная смерть?

В тот же вечер одна из беженок начала рыдать и вопить. Кто-то пытался ее успокоить, но она кричала так сильно, что звенело в ушах.

– Что там происходит?

Та же женщина, что говорила с нами, задрожала и коснулась живота, будто кто-то ее ударил.

– Этот крик, – прошептала она, – так кричит мать, потеряв ребенка.

Я попыталась разглядеть, но кроме голов, обращенных в ту же сторону, ничего не увидела. Позже я узнала, что ребенок действительно умер, не сумев перенести этот путь. Матери велели выбросить его за борт, но она так сильно прижимала ребенка в груди, что даже несколько мужчин не смогли вырвать его из ее рук. Вскоре крики прекратились, но лодку вдруг качнуло, и послышался всплеск воды. Кто-то завопил. От страха я окаменела, продолжая глядеть перед собой и не решаясь посмотреть туда. Мне никто не говорил, но я знала, что случилось, и от этого ужас пробрал меня до самых недр души.

– Она прыгнула вместе с ним, Джанан! – Иффа закрыла рот руками, не в силах поверить в то, что увидела.

Какой-то мужчина прыгнул вслед за обезумевшей матерью. Я не видела, что происходит, только слышала вопли, всплески воды, хрипящие вздохи от недостатка кислорода. Через время все прекратилось.

Кого-то вырвало от потрясения и шока.

Я так и не сдвинулась с места, глядела на беззвездное небо, а в голове в это время не зарождалось ни одной мысли. Иффа села на место и расплакалась. В лодке стало так тихо, что я слышала собственное дыхание и гулкие удары сердца.

Лодка отплывала все дальше и дальше, а в ушах продолжали звенеть всплески уходящих жизней. Теперь на три сердцебиения стало тише.

Хабиб передал Иффе платок, чтобы она вытерла слезы. Его лицо до сих пор было опухшим, но он приходил в норму, и его больше не лихорадило. Хабиб обернулся, будто ожидал увидеть утопленников, и произнес:

– "Мама, а правда, что будет война, и я не успею вырасти?"

Мы встретились с ним взглядом, и он сказал, уже обращаясь ко мне:

– Рождественский. Знаете такого?

– Нет.

Хабиб кивнул, словно иначе и не могло быть. Он помолчал, потом добавил:

– Так хочется счастья своим детям, но зачем же мы обрекаем их на жизнь в этом мире, полном страданий?

До острова Родос оставалось совсем немного, но ночью начался шторм.

Месяц стоял высоко, освещая грузные тучи, плотные, точно дым. Звезды исчезли, будто прогнанные светлячки, остервеневший ветер порывами раскачивал нашу лодку, гнал прочь. Холод пронзал тело, добирался до костей, до самой сути. Море обезумело, словно разозлившись, что мы слишком долго занимали его обитель. Лодку качало все сильнее, вода хлестала о борта. Ледяные капли пропитывали одежду, словно иголками, сильнее пощечины били по лицу. Крики вырывались сами собой, страх сковал тело. А море продолжало бушевать, шипеть, бурлить, стонать. Грозы освещали небо, черное, равнодушное, и гром вдогонку гремел, будто проклиная. А может, это был реквием по нашим душам?