Алиса Чопчик - Изгои

– Перестаньте! – Иффа вскочила, но я заставила ее сесть обратно. Контрабандист едва заметил ее, но она продолжала кричать и вырываться.

– Заткни ее, или я сам это сделаю, – металлическим голосом произнес он, взглянув на нас с Иффой. Он уже не избивал Хабиба, забрал борсетку и отошел. Папа помог подняться христианину, поправил одежду и укрыл его одеялом.

– Ынта малих, Хабиб? – спросил отец, с беспокойством заглядывая ему в лицо. – Ты в порядке, Хабиб?

– Аль Хамбу лилла! – выплюнув сгустки крови, ответил Хабиб. – Слава богу!

Мы с Иффой переглянулись. Джундуб испугался, спрятав лицо у меня на груди.

Глаза и губы Хабиба быстро опухли, волосы от крови слиплись, и я почувствовала запах железа вперемешку с чем-то кислым.

Сотни глаз некоторое время были устремлены на Хабиба, но вскоре все потеряли интерес к избитому "кафиру". Христианин сидел, согнувшись, и еще долго выхаркивал кровь. Его зубы стали розовыми, лицо посинело, руки дрожали так, что он не мог удержать в руках бутылку с водой.

– Джанан, – Иффа с беспокойством взглянула на меня, будто я могла избавить этого человека от боли. Она повторила:

– Джанан.

Я сняла платок и намочила его в море, выжала и передала Иффе. Она недоуменно посмотрела на него, затем взглянула на Хабиба и покачала головой.

– Нет. Нет, – в ее взгляде я различила панику и страх. Неужели она теперь боится всех мужчин?

– Папа, – я передала платок отцу. – Ему надо промыть раны.

Хабиб с благодарностью улыбнулся. Он вытер щеки и глаза от крови, каждый раз вздрагивая от прикосновения ткани, пропитанной морской солью.

– Я не считаю вас кафиром, – Иффа тут же замолкла, словно сказала какую-то глупость. Она помолчала в нерешительности, потом все-таки добавила:

– В вас живет вера, просто она отличается от нашей.

– Иффа, – отец неодобрительно посмотрел на нее, взглядом указывая замолчать.

– Спасибо вам, – Хабиб улыбнулся искренне и по-доброму. Я поймала себя на мысли, что давно не видела такой чистой в своей доброте улыбки.

Среди ночи я проснулась от чьих-то стонов. Лодка покачивалась, и ветер свистел в ушах. Убывающая луна озаряла часть неба и лица людей, сонных и вымотавшихся от беспрерывного плаванья. Слышались короткие недовольные реплики, кто-то кинул банку из-под газировки в нашу сторону.

Проснувшись окончательно, я поняла, что это стонет Хабиб. Я внимательно взглянула ему в лицо, кажущееся мертвенно-бледным в слабом свете луны. Похоже, он бредил: рваные губы что-то шептали, рассеченные брови подрагивали и хмурились, голова металась из стороны в сторону, все тело дрожало и дергалось. Стоны, время от времени вырывающиеся у него, напомнили мне предсмертные стоны матери. Вся его боль эхом проносилась по морской глади, и стенания звучали зловеще среди одиночества неба и моря.

К вечеру следующего дня отец сказал, что у Хабиба жар. Мой платок теперь походил на простую тряпку. Папа опускал его в море и выжимал раз за разом, чтобы затем вытереть лицо больного от пота и охладить кожу. Хабиб, не переставая, всхлипывал и благодарил, но позже перестал и благодарить – только судорожно вздыхал.

Я наблюдала за ним с сочувствием, но и с некоторой брезгливостью. Больные и страдающие всегда вызывали во мне отчужденность, их слабый вид отталкивал. Хабиб не был исключением. Мне хотелось, чтобы он поскорее пришел в норму, чтобы не видеть его таким жалким, таким несчастным. Он больше не улыбался, и доброта его была погребена под пластом боли.

Иффа напоминала мне верного пса, ждущего пробуждения хозяина. Она следила за каждым движением Хабиба, подзывала отца, чтобы он помог христианину, но сама к нему не подходила. Сон ее стал более чуткий: сквозь дремоту я чувствовала, что Иффа не спит, думает о чем-то и следит за Хабибом.

Мы продолжали плыть. От голода тело ослабло, жажда затуманила рассудок, а от неподвижности затекли мышцы. Чтобы хоть как-то протянуть, мы питались раз в день и пили как можно реже. Джундуб сначала много плакал, но затем силы оставили его, и теперь он чаще спал. Мы почти не разговаривали друг с другом. С утра до вечера я глядела на яркую синеву неба, пыталась разглядеть под водой рыбу, следила за измученными соседями.

На четвертый день я так же отупевшим взглядом смотрела на воду, погруженная в апатичные мысли, которые крутились в голове медленно и со скрипом, точно несмазанные шестеренки. Я следила за песчинками, плавающими под самой поверхностью и искрящимися от декабрьского солнца, когда вдруг мимо проплыл небольшой контейнер из-под еды. Сначала я не обратила на него внимания, решив, что кто-то выбросил из нашей лодки, но за контейнером проплыла обувь, пустой рюкзак, несколько игрушек. Выглянув, я увидела еще много вещей – остатки чьих-то судеб, выброшенные и потерянные, такие же как и их хозяева.