Игорь Свинаренко - Тайна исповеди

Из всех самострелов я чаще одного вспоминал. Он все время ходил грустный. Еще даже до фронта не доехал, а уже грустил! Его даже комиссар батальона спрашивал в пути на фронт:

— Почему ты так ведешь себя?

Растерялся человек. Переживал это дело. Он был не шахтер, крестьянин с Урала. А шахтеры не грустили. Потому что привыкли в тяжелых условиях работать. А этот… он был как все, нормальный, только такое вот угнетенное состояние у него было все время.

И вот его находят с простреленной ногой. А сразу же видно, чья пуля. Наша разрывает рану сильней, она же острая. А немецкая иначе действует, она ж тупая — отверстие меньше. И сразу всё стало ясно, на месте преступления. Бойцы хотели самострела добить на месте.

— Вы что делаете?! — закричал я.

— Да гад же такой!

— Подождите. На это есть трибунал.

Яму выкопали ему солдаты, он сам не мог. Он был белый — такой делается человек перед расстрелом. Он уже мертвый, когда его расстреливают. На краю могилы сидел, он не мог стоять — на одной ноге не устоишь. Молчал, ничего не говорил, растерянный. Совсем испуганный. Я с ним разговаривал, ни о чем не спрашивал, мое дело — только присутствовать.

А политрук сказал ему:

— Я ж тебе говорил.

А он уже неживой был, уже убитый морально. Да еще и боль.

Возле ямы его и израсходовали.

Наши соседи поставили пулеметы под большой елкой. А так нельзя, высокое дерево, отдельно стоящее — это ж ориентир. Если в такой ситуации пострелял из пулемета, не сиди на месте, быстро меняй позицию. Так пулеметчиков накрыло снарядами. Всех. Я послал людей:

— А ну-ка, давайте, посмотрите, там пулеметчиков разбили, может, что у них есть.

Так оттуда принесли, значит, несколько сухарей. Тут бой идет, а я бойцов за сухарями послал! Это называлось — мародерство, конечно, я на такое не имел права. Но люди ведь голодные.

А как-то от нечего делать наши стали кричать немцам, позиции их были совсем близко:

— Фриц вшивый! Ганс!

А те кричат в ответ, через рупор:

— Иван, ты дурак!

Приходят ко мне бойцы:

— Товарищ старшина, это немец тебя ругает!

— Да ну вас.

Потом кто-то обиделся, другой Иван, да и пальнет в сторону немцев. Начинается перестрелка. Смотришь, кого-нибудь ранили.

— А что ж вы, зачем трогаете их? От скоты такие! Иван, ты таки дурак…

Командир батальона дает мне команду: взять пулемет и 10 автоматчиков и скрытно подобраться к немецким позициям, вклиниться в траншею немцев, уничтожить их минометные расчеты и дать возможность нашим бойцам занять окраину села. Ну, через бруствер перескочили — и пошли. Где и ползком. А там кустарники, хоть какое-то укрытие. Мы подобрались к немцам, а дальше что? Они стали пускать белые ракеты, светло как днем. За нами пехота идет, а немцы из пулеметов и из минометов. Нам дали команду отступить. И вот тут-то оно и нагрянуло — мина упала рядом, подкинуло меня, опекло всего и руку отбило. Помню, промелькнула мысль:

— Ну всё, конец Ивану!

За несколько минут в сознании как будто прошла вся прожитая жизнь. Я одного бойца окликнул:

— Коля!

Он забрал меня в волокушу, это такие лодочки небольшие, легкие, и притащил к нашим пушкам, где командиры. Я потерял сознание сперва, потом очнулся:

— Где комбат?

Надо ж доложить.

— А вон он.

Смотрю — лежит наш комбат. Уже без маскхалата, в черном полушубке. Убит. А комиссар ранен, ему я и доложил, что задание выполнено.

— Ну, теперь везите.

И два солдата меня потащили волокушей. А там напрямую бьют немецкие пулеметы, черт те што делалось. А нога ж болит. Мне казалось, в нее непременно попадет трассирующая пуля, они так и летали над нами. Но я быстро преодолел страх, и он перешел в ненависть к фашистским захватчикам и в обиду на себя, за то что мои товарищи в бою, а я вышел из строя — возможно, навсегда.

Привезли меня в медсанбат, в землянку. Валенки у меня красивые были, мне командир батальона свои отдал, когда в разведку посылал. Так их разрезали, чтоб до раны добраться. Жалко было. Мне, значит, спирту стакан налили, такая анестезия. Пощупал чехол фляжки — табаку полно. Я выпил спирту, скрутил цигарку и курю, а врач ногой занимается. Кроме спирта, сделали укол в позвонок, запустили туда новокаину, разрезали пятку и вырубили кусок кости и наростки окрепшего хряща. Почти не чувствовал боли, но сильно было слышно стук и отдачу ударов деревянного молотка по долоту, которым производил обрубку.

Почти на каждом обходе я просил врача отнять ногу и тем самым избавить меня от мучений. Но врач утверждал, что я буду ходить на своей ноге, хотя и плохо, что нога еще долго будет болеть и нужно терпеть.