Лара Галль - Буквенный угар

«Знаете, Игорь, то, что Вы сейчас написали, на мой слух, ужасно диссонирует вот с этим:

„Любопытно наблюдать — один текст выставили, потом убрали, второй. Страницу пока еще не заблокировали?“

То, что я, чтобы не делать Вам неприятно, убрала оба текста, было Вам любопытно?

И осведомились о незаблокированной страничке тоже из врожденной вежливости и природной любознательности? С доброй такой иронией?

Очень жаль, что я не умею хорошо посылать подальше. Для таких случаев пригодилось бы.

Но. Зато. У меня очень хорошо заледенели мысли и чувства. Теперь я смогу без всякого угара написать о Ваших рассказах.

Не беспокойтесь. Я хорошо напишу. Рассказы Ваши ни при чем».

О, как беспрепятственно мое холодное бешенство передается ему:

«Ну что ж…

Про диссонансы могу сказать, что Вам, сударыня, медведь на ухо наступил. Вы ухитряетесь слышать от меня, при моей предельной искренности, видимо, то, что Вам хочется в данный момент услышать.

Мне надоело доказывать Вам, что я белый и пушистый. Я такой, какой есть.

Хотите послать? Не трудитесь. Я и сам уберусь. Видимо, Вы добились того, чего хотели.

Спасибо за общение. Всех благ».

Ах, я понимаю, понимаю, что он, конечно, дитя дурное. Но я вот обидела его все-таки.

Вместо ответа — потому что как же отвечать на такое письмо! — даже я не могу — написала для него вот это.

Как странно…

Я бросаю тебе злые слова, потому что хочу, чтобы своим прикосновением ты сделал чудо — преобразил их.

Мне видится, что ты, смеясь, ловишь брошенные камни моей горечи и превращаешь их в цветные шары жонглера. Тонкие твои пальцы мелькают, творя фейерверк преображения: с шаров вдруг, спиралью, ползет кожура, и в воздухе пахнет раненым апельсином и немного зеленым яблоком…

Но нет… Твои руки — наваждение скульптора — тяжелы. Пальцы левой давят висок, а правая опустилась вдоль тела.

А мои камни уже летят тебе в голову.

И долетают. Больно.

Мне страшно. Объяснить ничего невозможно. Так страшно и виновато бывает только в детстве. Но там можно было зареветь, спрятать лицо в маму и отдаться сладким всхлипам и возвращению назад, в невиноватость.

Я смотрю тебе в спину. Но говорить не стану.

Ничего не написал с тех пор.

Чувствую, что это конец.

Статью свою он получит, уже начала писать. Я, правда, хорошо напишу. Он достойный человек. Труженик.

И все. Вряд ли я смогу ему чем-то помочь. Если только он сам не прильнет назад, но это вряд ли. Его надо выковыривать, выманивать из створок раковины.

Я не стану. Не стану. Не могу. Боюсь.

«…Наверное, Вы не ответите на это письмо, Игорь.

И это будет правильно.

У меня уже стерлась фантомная ярость, толкнувшая меня написать то злое последнее письмо. И больно уже не оттого, что я восприняла Ваши слова как диссонанс. А оттого, что обидела Вас. Но наверное, это хорошо, что все так завершилось.

Потому что… не знаю, не могу сформулировать — почему. Я читаю Ваши книги, чтобы написать статью, и думаю: „Ну как я могла так Вас обидеть, как могла“. Но вот смогла…

Прошу Вас, даже если Вы не скажете ничего в ответ, простите меня напоследок.

Лика».

«…Пусть все будет как будет» — так, кажется, ответил он. Значит, так надо. Кому, зачем — не мне судить. Надо, и все.

Параллели все-таки не пересекаются. Это иллюзия… Все на свете — иллюзия…

Ах нет, эта иллюзия держала меня за горло, творила во мне кровь ртутного цвета, гнала пальцы по клавишам:

«…Игорь.

Хороший, безумно дорогой человек.

Мое состояние совершенно дикое, если Вы хотите это знать.

В компе нет Ваших фото, но есть в книге.

Я вчера гладила Ваше лицо и плакала. Вы не чувствовали, Вы уже спали давно.

Я пыталась отстраниться оттого, что чувствую к Вам, чтобы написать статью, но это пустая затея.

Начала писать с вдумчивым профессионализмом, и тотчас меня унесло в Ваш мир, в Ваше сердце, мысли, образы.

Разве Вы не видите, как написана эта статья? Разве там есть отстранение?

Я себе твержу, что после того, как Вы холодно и твердо ушли в последнем письме, не пожелав вникать в мои яростные жалобы, мне не вернуть ничего. „Не стоит унижаться, — говорю я себе. — Но унижение — такая мелочь“.

Знаете, я, как только вернулась домой, схватила ноутбук и не выпускаю из рук. На все обращения ко мне мычу „угу“ и пытаюсь на клавиатуре выстукать Вас, как заключенный выстукивает в стену соседней камеры, ищет живую душу. Чувствую себя маньяком, загнанным в одну мысль.