Юрий Луговской - Черное солнце

Что это за явление? Сначала надо было определиться с понятием «фанатизм». Что оно означает? Павел решил вывести собственную формулировку понятия. Не зря же он был кандидатом наук. С этого и решил начать работу.

Он заварил кофе покрепче, налил в свою любимую чашку с изображением кофейных зерен, поставил чашку на стол, включил ноутбук, создал новый файл и, глотнув кофе, начал стучать по клавишам.

«Настоящий фанатизм — это женская фиксация на идее, которая стала для человека сверхценной, идефикс. Фанатизм — холодное и очень трезвое явление, поэтому фанатов трудно переориентировать. Эмоции здесь очень полярные — кто не с нами, тот против нас. Никаких компромиссов фанатик не признает. Если идея фанатизма попадает на очень благодатную почву — паранойяльную личность, тем более вялотекущую шизофрению со скрытым паранойяльным бредом, она приживается, превращаясь в единственную всепоглощающую бредовую идею. Эмоциональная сфера уплощается, выхолащивается, подчиняется только одной идее, которая существует в черно-белом измерении „хорошо-плохо“.»

Павел отхлебнул кофе, прочитал написанное и решил все-таки еще раз сверить свои мысли с официальной наукой. Вот как она трактовала понятие «фанатизм». «Фанатизм (от лат. Fanum — жертвенник) — непоколебимая и отвергающая альтернативы приверженность индивида определенным убеждениям, которая находит выражение в его деятельности и общении. Фанатизм сопряжен с готовностью к жертвам; преданность идее сочетается с нетерпимостью к инакомыслящим, пренебрежением к этическим нормативам, препятствующим достижению общей цели. Фанатизм — феномен групповой психологии. Для фанатиков, которые находят поддержку во взаимном признании, характерны повышенная эмоциональность, некритическое отношение к любой информации, подтверждающей их взгляды, неприятие критики, даже доброжелательной. Фанатизм нередко носит идеологическую (в том числе и религиозную) окраску».

Павел прочитал написанное и остался доволен. Сразу вспомнились шахидки на «Норд-Осте». Ладно, все систематизирую потом, сейчас буду писать первое, что приходит в голову. Он собрался писать о женском фанатизме, но руки сами стали выстукивать на клавишах ноутбука другую, пока более общую тему.

Религиозный фанатизм изначально построен на страхе. Постепенно он претерпевает метаморфозы, когда страх божьей кары отрывается от реального страха смерти и переходит в область идеального. Происходит расщепление — смерть не страшна, если она за идею, но при этом страх божьей кары (а какая кара может быть? все та же смерть) очень силен: смерть не страшна и при этом очень страшна, если она — наказание. Поэтому фанатик готов идти на добровольную смерть — жертвенное поведение, лишь бы смерть не была наказанием. Фаната нельзя перевоспитать или переубедить. Его можно изолировать, заколоть нейролептиками или дать ему жесткую установку на ожидание. Фанат может годами жить с мыслью о мщении врагу, а может и претворять эти идеи в жизнь. В этом случае фанат — что-то вроде бомбы замедленного действия. В случае идеи мщения пусковым механизмом становится сильный негативный эффект, который остро переживается. У некоторых людей он может вылиться в реактивную депрессию. Это, как правило, люди слабого типа нервной системы. В постстрессовой обстановке они ведут себя по типу самоуничтожения. Другая часть людей с сильным типом нервной деятельности может активизироваться. Эмоция сохраняет свою силу, порождая сильные чувства (скажем, чувство патриотизма в период военных событий, чувство ненависти и как вытекающие из него идеи мщения). Идея мщения существует, пока эмоция не поменяет своего вектора (то есть ненависть не сменится жалостью или чем-нибудь в этом духе). Чтобы эмоция поменяла вектор, нужно пережить сильное аффективное состояние, например, любовь. Тогда идея сама по себе нивелируется. Если же идея мщения, имеющая аффективную природу, ложится на паранойяльную личность, то происходит самое страшное. Получается маньяк-убийца, озлобленный и беспощадный.

Но людей, страстно убежденных в своей правоте, немало в том или ином деле, однако далеко не каждый переходит к насилию, как это делает террорист.

Ну вот я и дошел до терроризма, подумал Павел. И что дальше? Создать комплексный образ террориста, его портрет? Еще никому до него этого сделать не удавалось, хоть терроризм — явление далеко не новое. Павел вспомнил «Балладу об историческом недосыпе» Наума Коржавина и улыбнулся. Он любил вслух читать ее, еще когда учился на психфаке МГУ, приводя в восторг девушек. Сейчас он стихотворение наизусть не помнил и стал вспоминать его по кускам.