Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

Откладываю вилку. Нет смысла притворяться, что я ем.

– Но… как ты узнала, кто он?

Берта вытирает руки чайным полотенцем.

– Видела вас двоих пару недель назад на трамвайной остановке. И сразу его узнала. Не забывайте, фройляйн, было время, когда он бывал здесь почти так же часто, как у себя дома, а я всегда его привечала. А еще я сразу поняла, что между вами что-то есть, по тому, как вы смотрели друг на друга: как будто вы одни на всем свете. И вспомнила, как оно было у меня с моим нареченным много лет назад.

Сколько раз я смотрела на нее за эти годы и вот теперь впервые увидела по-настоящему. Берту, которая всегда здесь, как мебель. Я так привыкла к ней, что никогда даже не задумывалась о том, какая она. И вот она сидит передо мной, румяная и круглая, как булка, добрая и простая. Столько знает, обо всем молчит. В глазах – тревога и усталость, как будто груз этих тайн стал для нее слишком тяжел. Внезапно я испытываю к ней глубокую нежность.

– Спасибо, Берта. Однажды, много лет назад, он спас мне жизнь. Ты знала? – (Берта качает головой.) – А вообще, беспокоиться больше не о чем, он уезжает из Германии. Может быть, уже уехал…

Берта медленно кивает и кладет свою руку поверх моей:

– Будьте осторожны, фройляйн Герта. С таким отцом, как у вас, и водить такую компанию… – Она мешкает. – Все это может очень плохо кончиться, особенно для него.

– Я же говорю, беспокоиться больше не о чем. Мы расстались, – произношу я и тут же чувствую настоящую, физическую боль. – Пойду выведу Куши, – добавляю я и встаю.

Мы с Куши уже выходим из кухни, когда я оборачиваюсь и машу рукой Берте, которая все еще сидит за столом. В ответ она приподнимает руку.

Хорошо идти по улице, всем телом встречая тычки и порывы ветра, от которого немеют лицо и руки. Я надеюсь, что холод и физические усилия помогут мне разобраться в хаосе мыслей, притупят боль, которая незваной гостьей расселась в моей душе.

После похорон мама спешно уезжает к сестре Адель в Веймар.

– Ей нужна забота, – твердо говорит мне папа. – Она не в том состоянии, чтобы оказывать внимание другим. Отдых вдали от любопытных глаз и досужих языков пойдет ей на пользу.

– Но, папа, я ведь тоже могу о ней позаботиться. Могу поехать с ней в Веймар.

– Нет, твое место в Лейпциге. Сегодня из Берлина приедет бабушка Аннамария, приглядеть за тобой и за домом. Завтра ты пойдешь в школу. Пора начинать жить нормальной жизнью.

– Нормальная жизнь не такая.

При одной мысли о том, что вместо нежной, благоухающей цветочным ароматом мамы в доме теперь будет находиться строгая мать моего отца, настоящая пруссачка – губы вечно поджаты, щеки втянуты, спина прямая, точно она аршин проглотила, и вся в черном, – мне становится невыносимо грустно.

– Теперь такая. Надо быть сильной, Герта. Ради матери и ради Отчизны. – Произнося эти слова, папа смотрит в пространство перед собой, точно там ему открываются видения того, что он должен достичь. – Мне надо работать. Работа – лучший способ забыться. – Папа поворачивается в сторону кабинета. – Возможно, я не так часто буду появляться дома, так что смотри, слушайся бабушку.

Как удобно! Маму – в Веймар, а сам к любовнице под крылышко.

Пока я размышляю, чем заняться, в парадную дверь стучат. Еще кто-то пришел.

На крыльце стоит Томас, в руках – охапка желтых роз. Я приглашаю его в дом, ставлю цветы в вазу, и в комнате сразу становится веселее. Как будто скоро придет весна, принесет новые надежды.

В утренней комнате я и Томас садимся напротив друг друга. Ему явно неловко в кресле и в непривычной одежде. На нем костюм, наверняка его лучший, набриолиненные волосы гладко зачесаны, очки протерты.

– Спасибо, что пришел меня навестить. Ты такой добрый.

– Я хотел сразу прийти, как только услышал. Не смог. Смены на фабрике такие длинные. Да и не знал, захочешь ты меня видеть или нет.

Томас, как и все, говорит почти шепотом. От этого мне становится невыносимо душно. Как будто весь воздух стал водой и его ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Это же надо, чтобы с твоим братом стряслась такая хрень. Жалко парня до чертиков, – стиснув зубы, продолжает вдруг Томас.

От грубых слов и неожиданной перемены тона мне становится почти смешно.

– Кофе будешь?

– Конечно.

Я звоню в колокольчик и прошу Ингрид сварить нам свежего кофе. Стоя на пороге, она с удивлением смотрит то на меня, то на Томаса. Странно, с чего бы это? Пожалуй, надо приглашать к нам Томаса почаще.