Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

Вот и нет больше моего брата. Жизнь никогда уже не будет прежней.

Промозглый день клонится к вечеру, когда я иду к дому Эрны. Надо же, осень пришла, а я и не заметила. А может быть, холод идет у меня изнутри. От голода подводит живот. Я ведь со вчерашнего дня ничего не ела.

Эрна, радостно улыбаясь, встречает меня на улице.

– Ох, Эрна! – Я хватаю ее за руки, чтобы унять дрожь в своих. – У меня такая плохая новость.

– Какая? Что-то случилось?

Обеими руками Эрна обнимает меня за плечи, и под участливым взглядом ее зеленых глаз ко мне наконец приходят слезы. Тяжесть в моей груди растет, растекается по всему телу, и скоро понимание того, что Карл никогда больше не придет домой, разрывает меня на куски.

– Пойдем в дом, – говорит Эрна, подталкивая меня к лестнице, которая ведет в ее квартиру.

Но она не успевает открыть дверь, как я поворачиваюсь к ней. Мне приходит в голову, что ее родители, наверное, так ничего и не знают о ее недавнем романе.

– Карл… – выдавливаю я. – Несчастный случай.

Эрна застывает на месте, и даже в темноте коридора я вижу, как расширяются ее глаза.

– Он погиб, вчера утром.

– О, боже мой, нет! – шепчет она. – Не может быть… – В ее глазах неверие, такое же, какое испытала вчера я.

Мы входим в уютную квартиру Эрны и поднимаемся по узкой лесенке к ней в спальню.

– Расскажи мне, – просит она, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами, – как это было.

Но я сама почти ничего не знаю. Последние двадцать четыре часа прошли, словно в бреду, и я пересказываю ей слова гауптмана Винклера.

Пока я говорю, Эрна садится на кровать и с мокрыми глазами наматывает на пальцы платок.

– О, Хетти… – Она протягивает ко мне руки, и мы обнимаемся, словно сестры.

– Я тоже тебе сочувствую, Эрна. Ведь я знаю, сколько вы значили друг для друга.

Мы с Эрной лежим на кровати: моя голова на ее плече, огненные волосы рассыпались по нам обеим, точно покрывало.

– Бессмыслица какая-то, – говорит она после долгой паузы. – Просто не могу поверить.

– Мама винит во всем гауптмана Винклера. Папа – евреев. Клянется отомстить.

Эрна приподнимается на локте:

– При чем тут евреи?

– Из-за них нам приходится наращивать военную мощь. Мысль, конечно, вздорная, – вздыхаю я, – просто папе необходимо сейчас выплеснуть на кого-то свой гнев.

Я не добавляю, что от его разглагольствований меня тошнит. Молчу о том, что, когда я вижу маму, вялую и безвольную, точно тряпка, мне хочется наорать на нее и хорошенько встряхнуть. И главное, я молчу о том, что не понимаю, как мы теперь будем жить.

Чем больше в доме людей, тем сильнее мое одиночество. Чем больше родни, тем заметнее отсутствие Карла. Он был душой любой компании. Когда брат входил в комнату, там сразу словно вспыхивал свет. Теперь все шепчутся и крадутся, будто улыбка или громкий голос могут оскорбить того, кого нет с нами. И это сводит меня с ума. Я вспоминаю, как все было раньше, когда мы были детьми. Когда мы трое – Вальтер, Карл и я – играли и беззаботно веселились вместе. Еще до того, как узнали, что на свете есть смерть, и боль, и запретная любовь. Если бы мы могли туда вернуться.

Я захлопываю дневник и возвращаю его на обычное место. Время за полдень, и мама с папой прилегли отдохнуть. Дни проходят в тяжелой суете: непрошеные визитеры, подготовка к похоронам. Неудивительно, что все устали. Родственники съехались ото всюду, живут у нас. Дом полон людей, как на Рождество, только веселья нет. В школе сейчас осенние каникулы, но родители уже предупредили директора о том, что я не буду приходить на занятия еще неделю.

Выхожу из комнаты и шлепаю по притихшим коридорам в кухню, где Берта фарширует цыпленка на ужин.

– Милая фройляйн Хетти, – говорит она, – эти два дня я вас почти не вижу. Как вы, справляетесь?

– С т рудом.

– Садитесь-ка, поешьте. Я напекла печенья, и яблочный пирог тоже есть. Вам надо кушать. А то не будет сил. – И она прищелкивает языком. – Жуткое дело.

Помыв руки, Берта ставит на стол большой пирог и отрезает нам обеим по кусочку. Потом тяжело опускается на стул и вздыхает:

– Я, конечно, не жалуюсь, но в доме сейчас столько народу… Мы с Ингрид прямо с ног сбились.

– После похорон все уедут, – отвечаю я и отламываю маленький кусочек. Пирог сладкий и почти пряный. – И в доме снова настанет мертвая тишина.

– До чего жалко, такой молодой – и ни за что погиб, – качает головой Берта. – И ведь он не последний, сколько еще таких смертей будет. Уж казалось бы, та война дала нам такой урок. А мы опять за старое – посылаем своих парней в Испанию и бог знает куда еще. – И она снова цокает.