Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

Я открываю платяной шкаф, приподнимаю отошедшую фанерку на днище и прячу туда дневник: здесь надежнее, чем под матрасом. Вернув фанерку на место, я прикрываю ее стопкой постельного белья и одеял. Вечер еще только начался, и мама с папой еще не вернулись: видимо, обед с шампанским по случаю дня рождения мэра затянулся.

В дневной гостиной я нахожу «Ляйпцигер» и бегло просматриваю колонку новостей. Там то же, что и во всех газетах страны: реляции о нулевой безработице в Германии и об индустриальных успехах страны.

Я просматриваю редакторскую статью и папину еженедельную колонку «Крестовый поход за моральную чистоту». Пишут об аресте «асоциальных типов», виновных в самом гнусном моральном разложении. Я вспоминаю, как папа говорил о том, что их ждет Бухенвальд, концлагерь. Это слово редко звучит в нашем доме. Люди вообще предпочитают помалкивать о лагерях, а если говорят, то шепотом, точно боятся, что, если заговорят о них вслух, то сами там и окажутся. Лагеря строят в далеких малолюдных уголках. И это прибавляет им таинственности, а заодно усиливает страх.

Папа заявляет, что жуткие слухи – это заведомая ложь, которую распространяют иностранные газ еты. Истории, якобы рассказанные бывшими узниками, которым удалось бежать, на самом деле выдумывают сами журналисты. «Враждебная пропаганда, – говорит отец, – и главная ее цель – раздуть ненависть к германскому народу». И все-таки я сомневаюсь… Вспоминаю отца Томаса, и мне становится страшно. Не может быть, чтобы в этих ужасных слухах была хотя бы доля правды. Но после наших разговоров с Вальтером я ни в чем уже не уверена.

Я швыряю газету на стол. Вдруг мне вспоминается, как пару лет назад папа водил нас с Карлом в издательство «Ляйпцигера». Он хотел, чтобы Карл ощутил магию этого места, чтобы в нем проснулось желание в один прекрасный день встать во главе всего этого. Мы наблюдали сутолоку в комнате репортеров, где постоянно звонил телефон, журналисты то и дело вбегали и выбегали, ссорились, кричали друг на друга. Папа объяснял нам, что время подготовки номера всегда ограниченно, и потому статьи и иллюстрации к ним готовятся в страшной спешке. В типографии мы видели, как работают огромные печатные прессы, как наборщики вставляют металлические буквы в рамки, и слово за словом, строчка за строчкой, страница за страницей из-под их рук выходит номер газеты. Наблюдая, как мечутся люди, как они спешат, работают в тесноте, в грязи, в духоте, в помещении, пропахшем напряжением и потом, мы спросили тогда у папы: зачем это все, если в газете просматривают только заголовки?

От наших слов папа пришел в ужас.

– Это, – с жаром сказал он нам, – самое могущественное оружие. Вот этими словами, напечатанными на простой бумаге, мы формируем нацию. Нет такой вещи, как новости сами по себе. Новости – это власть, упакованная в сообщение, преподнесенное, рассказанное и пересказанное определенным образом. Вот эта газета, – его глаза зажглись гордостью, – дает мне власть вкладывать в головы людей то, что я хочу, и так, как мне этого хочется. Разве вы не понимаете, какое превосходство над ними это дает мне, какую силу?

Однако Карл продолжал думать о самолетах, а я ничего тогда не поняла из слов папы. Тогда, но не сейчас. Теперь я думаю о Вальтере, о других «врагах» Рейха и понимаю, каково им. Каково мне любить Вальтера и знать, что каждую минуту, проведенную со мной, ему грозит арест и лагерь. И сколько еще таких, как мы? И почему – только потому, что мы родились каждый у своих родителей? Это несправедливо, и я чувствую, как во мне пробуждается гнев. Лично я не вижу в Вальтере ничего низкого или недостойного. Как и вообще в евреях. В конце концов, все мы – люди, и они, и мы. Наконец я вижу газету отца в истинном свете. Не как средство распространения новостей, а как способ манипулирования людьми и их сознанием.

– Если они не придут сейчас же, свинина пересохнет, и я буду виновата, – ворчит Берта.

В столовой уже накрыто для обеда. Ингрид только что наполнила графин вином, в кухне восхитительно пахнет жаркое, у меня живот подводит от голода.

– Зато мясо будет с корочкой, как я люблю, – говорю я. – Есть так хочется. Может, начнем уже?

– Да как же можно! Что скажет ваша мама? – Берта упирает руки в широкие бока и возмущенно раздувает щеки.

– Что, никак нагуляли аппетит, фройляйн Герта? – ехидно спрашивает Ингрид.

– О чем ты? – Мое лицо заливается краской. – Я ходила на пикник с подругой Эрной…