Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

– Хайль Гитлер!

Томас улыбается в полутьме; он так возбужден увиденным, что снова подвигается ко мне, еще ближе.

– Ох, боюсь, эта война кончится, не успев начаться, а я не успею повоевать!

– Почему все твердят о какой-то войне, когда Гитлер говорит, что хочет мира? – шепчу я в ответ.

– Потому что сначала надо показать этим мерзавцам, из какого теста мы сделаны! – Томас машет рукой в сторону опустевшего экрана. – Пусть эти свиньи знают: Гитлер взялся за дело крепко. А как еще это докажешь, если не войной? Так что сначала повоюем, а уж потом и мир, верно? – Он искоса смотрит на меня.

– Фюрер, наверное, знает, что делает, – говорю я, а сама думаю о Карле, таком беззащитном и уязвимом в этой крылатой железной коробке высоко в небе.

– Ну конечно знает. Он же наш вождь. Бог среди людей. У него есть План, в котором все просчитано.

– Надеюсь, воюет он лучше, чем пишет, – говорю я совсем тихо, чтобы никто не услышал.

К счастью, Томасу моя шутка нравится, и он смеется. Экран снова освещается, и начинается фильм.

Но после журнала о Нюрнберге основная картина выглядит как-то бледно и неинтересно, и я снова погружаюсь в свои мысли. Интересно, где сейчас папа – со своей другой дочкой? Может быть, он прямо сейчас щекочет ей круглый животик, а она заливисто хохочет? Я представляю, как папа с нежностью смотрит на ее мать, проводит ладонью по ее щеке, благодарит за то, что она родила ему такую чудесную девочку. Злость закипает во мне так, что перехватывает горло. Даже в кино мне не укрыться от своих мыслей. Куда бы я ни пошла, мне везде мерещится папа. От него нет спасения. Передышки и той нет. Я нетерпеливо ерзаю в кресле и вдруг замечаю, что Томас, оказывается, взял меня за руку. Я потихоньку высвобождаюсь.

Вот бы сейчас со мной был Вальтер, вот бы это он держал меня за руку.

Но нет, его сюда на пушечный выстрел не подпустят.

Когда мы выходим из кино, снаружи уже сумерки. Мы садимся на скамью напротив Томаскирхе. Высокие, чистые голоса доносятся из древнего храма, заливая пространство мощеной площади вокруг: в церкви поет хор мальчиков.

– У меня отец умер, – заявляет вдруг Томас, и его голос, монотонный и резкий, нарушает наше дружеское молчание.

Через меня словно пропускают электрический ток.

– Что случилось? – спрашивает Эрна.

– Из окна выпал, – отвечает Томас спокойно, даже равнодушно. – Мыл окно на четвертом этаже тюрьмы. Наверное, наклонился по неосторожности чересчур да и вывалился.

– Страх какой. Просто ужас, – говорит Эрна. – Как жалко.

– А мне нет! – тут же выпаливает Томас. – Из-за него вечно одни проблемы были. На войне он не был. Зато коммунистом был. Наци терпеть не мог. Короче, он был предателем и получил по заслугам. – Щеки у Томаса пылают; очки, как всегда, соскользнули на самую середину носа.

Эрна смотрит на него, вытаращив глаза от ужаса:

– Что ты! Нельзя радоваться смерти родного отца!

– А я и не радуюсь. Кто сказал, что я радуюсь? Только он сам во всем виноват. Он всегда делал что хотел, а мы из-за него страдали. В жизни зарплаты приличной домой не принес, вот и теперь по его милости мы торчим в этой сраной дыре, в Плагвице, а моя мать вкалывает до седьмого пота. Пашет на чертовой фабрике с утра до ночи, а мы едим всякую дрянь да глотаем фабричные дымы. Ты ведь его не знала, Эрна, так что где тебе судить. Вот Хетти понимает, о чем я. Да, Хетти? Нам без него лучше, и дело с концом.

Я ерзаю на лавке. Не приведи я тогда Томаса к папе, это сделал бы кто-нибудь другой, раньше или позже. И тогда пострадать могла вся семья. Так что я еще оказала им услугу, можно сказать.

– Мы правильно поступили, Томас, – говорю я тихо. – Я знаю, что тебе пришлось несладко, но ты держишься молодцом, настоящий герой.

Эрна смотрит на нас и ничего не понимает.

– Наверное, так оно и есть, – наконец произносит она. – Но я слышала, что такие случайные смерти в тюрьме… на самом деле вовсе не случайны. О лагерях вообще ходит много слухов, жутких слухов.

Я старательно не думаю о том, что говорил мне о них Вальтер.

– И что это за слухи? – спрашиваю я резко, с раздражением в голосе.

Отца своего наслушалась, не иначе. Повторяет за ним все подряд. Безупречная Эрна, кажется, становится не такой уж безупречной? Неужели я все же ошиблась и надо было сообщить о взглядах герра Беккера папе?

Лицо Эрны на миг затуманивается. Между бровями залегает морщинка.

– Я не говорю, что те, кто поступал неправильно, не заслуживают тюрьмы… Все дело в том, что из тех, кому «ограничили свободу в целях защиты», слишком многие попали в лагеря, а условия там ужасные. А еще я слышала, что, когда у них заканчиваются сроки, дату освобождения всеми правдами и неправдами отодвигают, а потом человек внезапно умирает или его убивают при попытке к бегству.