Александр Сегень - Эолова Арфа

— Благодарю... Благодарю вас!.. — горячо шепчет Маргарита, раздает врачам деньги, и те уходят.

Спустя некоторое время. Рассвет. Маргарита сидит у постели больного сына. Он открывает глаза:

— Мама!

— Николушка! Тебе лучше?

— А где папа?

— Папа?.. — Маргарита растеряна. — Но ведь он погиб. Разве ты забыл?

— Нет, не погиб. Я только что видел его. Он стоял. Вот тут. Позови его, мамочка!

— Да что ты, Николушка, рано нам с ним встречаться, — говорит Маргарита.

Она начинает целовать лицо сына, целует, целует... Вдруг замирает, отшатывается, трясет сына:

— Николушка! Сынок! Сынок!

Но он уже неживой. Маргарита бросается к иконам, падает перед ними на колени:

— За что, Господи?! За что?! Почему Ты так жесток ко мне?! Почему так?! Чем я пред Тобой провинилась, чем?! — Она падает, катается по полу, впадает в забытьё, ей видится день венчания с Александром, сыплются цветы, во всем радость и ликование. Цветочные лепестки летят, летят, падают на беломраморный крест, растворяются на нем...

Маргарита и Елизавета скорбно стоят при кресте.

— Я и сейчас не понимаю, за что нам даны такие горести, — говорит Маргарита. Она глубоко вздыхает, смотрит светло и ясно на Елизавету. — Добро пожаловать в нашу вдовью обитель, новая обитательница Елизавета Орлова! В знаменательный день ты к нам поступаешь. День Бородинского сражения.

— Я так решила, что сей день самый подходящий.

— И сегодня он особенный, — добавляет Маргарита с лукавой усмешкой. — Пойдем. Там должны уже хлеб испечь. По моей рецептуре. С зернами кориандра. Поминальный. Ароматный. Нам всем, вдовам, в утешение. Пойдем пробовать.

Камера плавно поднимается вверх, над двумя бородинскими вдовами, не спеша идущими по саду обители.

И снова булочная, покупатель, которого играет сам Эол, протягивает деньги:

— Бородинский, пожалуйста.

Ему протягивают буханку, истыканную, как дробинками, зернышками кориандра. Камера наезжает и показывает бородинский хлеб крупным планом. Конец фильма.

— Великолепно, Эол Федорович, просто великолепно! — прошептала Марта Валерьевна, когда фильм кончился, посмотрела на мужа, сидящего в кресле в той позе, в которой она его оставила полтора часа назад. Вспомнилось, что у покойников может открываться рот, но Эол Федорович ведь не покойник, и у него рот плотно закрыт. Когда вчера в половине восьмого у него начался приступ, он позвал жену, она прибежала, он сидел на кровати, схватившись за сердце, и успел промолвить:

— А где... — Но тотчас застонал от боли, крепко сжав челюсти, и повалился навзничь.

— Что «где»? Что «где»? Да говори же! — воскликнула Марта Валерьевна, стала его трясти, он не отзывался, и лишь тогда она бросилась звонить по телефону.

И сейчас, глядя на мужа, она снова спросила:

— А что «где», Ветерок?

Ей стало так невыносимо жаль его, вспомнились рассказы о годах затмения, наступивших после съемок «Бородинского хлеба», как вместо славы, премий, фестивалей его травили, полностью перекрыли кислород, не давали никакой работы, как отворачивались многие недавние друзья, избегал встреч Герасимов: сам виноват — сам и расхлебывай, что я вечно с тобой нянчиться буду! Как Вероника то поддерживала его, то ругала за неосмотрительность, из-за которой машина, дача, поездки за границу и даже просто к морю становились несбыточнее несбыточности, мечтее мечты.

Марта Валерьевна подошла к мужу, тронула его за плечо. Ей показалось, что плечо теплое. Тронула руку — холодная.

— А ты что хотел? — сказала она ему. — Ведь меня у тебя тогда еще не было. Вот и не нужен был тебе успех без меня, понятно?

Палки в колеса фильму начали вставлять с самого начала, кое-кому очень хотелось, чтобы «Бородинский хлеб» получился подгорелым. Пленка приходила бракованная, оборудование ломалось, реквизит доставляли допотопный. Не давали массовку.

— Почему у Лукова в «Двух жизнях» охренеть какая массовка, пальчики оближешь, а мне фигушку? — возмущался Незримов.

— Потому что Луков это «Большая жизнь», это «Пархоменко», это, на минуточку, «Два бойца», — отвечали ему чиновники. — Снимите «Два бойца», народный фильм, и у вас будет все, что захотите.

В итоге Бородинское сражение ему приходилось снимать в дыму, чтобы не было видно, какая жиденькая массовочка. А получилось — попал в точку, специалисты одобрительно кивали: к полудню Бородинское поле так заволокло дымом, что сражались в кромешном чаду, как при солнечном затмении.

— Выходит, козни чиновников привели меня к достоверности! — ликовал любимец богов. — Всё, что ни делается, всё к лучшему.