Александр Сегень - Эолова Арфа

Еще лучше! «Хлеб бородинский, поминальный». Отличное название для картины. И чертиком выскочила вторая строчка для ёрнического двустишия: «Вот лишь бы фильм не стал провальный!» И подумалось, что недруги по-другому придумают: «А фильм-то все равно провальный!»

— Час ночи, — произнесла Марта Валерьевна и подумала о том, что вообще-то жутко коротать ночь в обществе покойника. Но тотчас одернула себя: — Дура! Он жив. Просто собирается с силами. Сосредотачивается. Правильно, Шоколад?

Кот во сне муркнул, потянулся и продолжал дрыхнуть. Хозяйка посмотрела на афиши. «Не ждали» оформлено ожидаемо: картина Репина, только вместо каторжанина Суховеев, навстречу ему протягивает руки Людмила, а на заднем плане, у открытой двери, Дубов. Следующая афиша — «Бородинский хлеб», остроумное художественное решение: буханка бородинского хлеба, в ней вырезаны окна и двери, и из них вырывается огонь пожара.

— Ну что ж, продолжим. — И Марта Валерьевна включила следующий фильм Эола Незримова. На сей раз не на «кодаке», а на скверной «шостке» — пленке украинского Шосткинского химкомбината. Хорошо хоть, что цветной, публика уже избаловалась, и когда начинался фильм, в зале разочарованно гудело:

— У-у-у, не цветное!

Эол с детства бредил обмундированием 1812 года и доказывал, что лучше вообще не делать кино про ту войну, чем черно-белое.

— Даже Луков свои «Две жизни» на черно-белую снимает, эпохальный фильм про революцию, — говорили ему.

— Ну и что? Там и не надо, форма у всех невзрачного цвета, — добивался он своего и добился.

На «шостку» необходимо было как можно больше снимать на натуре, да при солнечной погоде, тогда еще ничего. И жди брака. Наснимаешь, отправишь на проявку, а тебе в ответ: брак. Приходится заново все переснимать. Так у режиссеров наживались сердечные болезни.

В булочной очередь, один из покупателей подходит к прилавку, радуется:

— О, бородинский привезли! Здорово!

Этого покупателя Эол сыграл сам. Его радостное лицо меняет картина голубого неба, по которому плывут пышные белоснежные облака.

Солнце заливает зеленые поля, в природе все щебечет и радуется жизни, но камера уводит нас от этой ликующей радости в окно дворянской усадьбы, где в просторной и светлой комнате стоит грустная незримовская однокурсница и подруга его первой жены.

Поначалу на роль Маргариты Тучковой он хотел взять старую знакомую — тонкую и изящную акробатку, но отправился в цирк на Цветном бульваре и узнал страшную новость: в прошлом году Жанночка Степнякова стала готовить номер под куполом цирка, сорвалась и покалечилась настолько, что через несколько месяцев скончалась в больнице, не спасли врачи.

Незримов переживал так, будто потерял родную дочь:

— Лапочка моя!.. Как же так!..

Сначала Баритонов, забавно и трогательно исполнивший Творожкова, потом Степнякова, правдиво и талантливо сыгравшая Булавкину... Эол задумался, потом махнул рукой:

— Да нет, ерунда, мистика!

Его успокоило то, что Красницкую в «Разрывной пуле» и вовсе бомба на куски разметала, а Вероника вон живехонька, широка жена моя родная. И стал думать о другой актрисе на главную роль. Изучая материалы, он увидел портрет Маргариты Тучковой, уже в монашеском облачении, и сразу воскликнул:

— Да это же Нинка Меньшикова!

Сходство и впрямь удивительное, но его надо было углядеть, ведь на портрете пожилая, измученная горем женщина, а Нина еще цветущая, жена другого однокурсника, Стасика Ростоцкого, снявшего к тому времени замечательные фильмы «Дело было в Пенькове» и «Майские звезды». Нину в них он не снимал, она играла у других режиссеров пустяковые эпизодики. А тут, когда она понадобилась Эолу, у нее вдруг довольно большая роль в фильме «Девчата» Юрия Чулюкина, тоже начинающего, успевшего пока снять только комедию «Неподдающиеся». Пришлось ее уговаривать. Впрочем, недолго, роль Маргариты увлекла ее.

И вот она стоит в дворянской обстановке, строгая и печальная, объясняется с матерью Маргариты Варварой Алексеевной, причем по-французски:

— Красавчик!.. Да он известнейший картежник, гуляка, кутила, ветреник... Да и к тому же, мама, я — представительница рода Нарышкиных, породнившегося с московскими царями. Ты — урожденная княгиня Волконская, а стало быть, из Рюриковичей. И он — из каких-то там Ласунских, чьи предки к нам из Польши пришли... И, главное, я не люблю его, мама!

— Однако он так хорош, так галантен и обходителен, — отвечает мать. — Он забросал меня чудесными букетами ландышей.