Александр Сегень - Эолова Арфа

— Прикрой-ка дверь. Ну да и ба-а-ба же, я тебе доложу!

Он тоже не получил векселя и тоже оказался в омуте ее постели. Крюков и поручик утыкаются в подушки и хохочут. Поднимут головы, взглянут друг на друга и опять упадут на подушки.

— Женихи! — дразнит Крюков. — Поручики!

— Женатые! — отвечает Сокольский. — Почтенные! Отцы семейств!

Через несколько дней Сокольский ходит в плохом настроении по усадьбе брата. Остановившись у окна, долго смотрит на деревья. Идет в кабинет к брату:

— У меня к тебе просьба. Одолжи мне на сегодня верховую лошадь...

Крюков пытливо смотрит на него и, нахмурившись, продолжает писать.

— Так дашь? — спрашивает поручик.

Крюков опять смотрит на него, потом медленно выдвигает из стола ящик и, достав оттуда толстую пачку, подает ее Сокольскому:

— Вот тебе пять тысяч... Хоть и не мои они, но бог с тобой, все равно. Советую тебе, посылай сейчас за почтовыми и уезжай. Право!

Поручик смотрит на Крюкова и вдруг смеется.

— А ведь ты угадал. Я ведь именно к ней хотел ехать. Как подала мне вчера вечером прачка этот проклятый китель, в котором я был тогда, так меня и потянуло!

— Уехать надо. Простое решение.

— Да, действительно. Кстати, уж и отпуск кончился. Правда, поеду сегодня! Ей-богу! Сколько ни живи, а все уехать придется... Еду!

Вскоре они прощаются, Сокольский уезжает.

Проходит неделя. Крюков бесцельно бродит по комнатам, засматривает в окна. Приказывает заложить беговые дрожки. Медленно выезжает со двора. Когда он подъезжает к дому Лисицыной, начинает темнеть. Из открытых окон слышатся смех и пение. Крюков входит в дом, из передней заглядывает в залу, там человек пять мужчин, один, высокий и тощий, сидит за роялью, стучит длинными пальцами по клавишам и поет. Входит Тина, вскрикивает от радости:

— Это вы? Какой сюрприз!

— Сюрприз! — улыбается Крюков, беря ее за талию.

— Я так рада! — смеется Лисицына. — Ну, идите в залу. Там все знакомые... Я пойду скажу, чтобы вам чаю подали. Ну, ступайте, я сейчас...

Она убегает, Крюков идет в гостиную, здороваясь с другими гостями, они пьяны и веселы. Вдруг он останавливается как вкопанный и обеими руками хватается за косяк двери. В кабинете Лисицыной за письменным столом сидит Сокольский, Валентина Матвеевна стоит сзади него, гладит по волосам, он берет ее руку и целует. Увидев Крюкова, он вспыхивает и краснеет.

— Ах, это ты, брат... Я заехал сюда проститься и, как видишь...

— Да ведь неделя прошла с тех пор, как ты уехал! — горестно восклицает Крюков.

— Но завтра я обязательно уезжаю! — бормочет Сокольский. — Или послезавтра...

Махнув рукой, Крюков шагает прочь, подальше отсюда. Вскоре он уже едет в своих дрожках по дороге, уныло глядя, как надвигается вечер. С грустью произносит:

— Тина!

А в ялтинском ресторане продолжают обсуждать Чехова.

— Он сам любил посещать подобных женщин, — утверждает Кротиков. — Это гейши, куртизанки — как угодно назовите. Гетеры. Главное, никакой ответственности, не надо с ними заводить детей, требовать верности, страдать от ревности. Все предельно упрощено.

Однажды во время съемок в Ялте Марта Валерьевна спросила мужа, была ли в его жизни такая женщина, как та, в рассказе «Тина».

— Нет, никогда, — ответил он. — У меня были жены, любовницы, с которыми я изменял женам. Но такой женщины не было.

— «Жены, любовницы»... Противно слышать! — вспыхнула Арфа.

— Но все это кончилось, едва я услышал по радио твой голос.

— Ты мне правда не изменял, Ёлкин?

— Сейчас по попе получишь! Клянусь! Ведь я так люблю тебя!

— А ты думаешь, Чехов любил только Авилову?

— Так Бунин утверждает. И тут я ему верю.

Линия любви Антона Павловича к Лидии Авиловой вплетается в фильм сразу после экранизации рассказа «Тина». Бунин там же, в ресторанном укрытии, спрашивает:

— Антон Палыч, а кого из ваших женщин вы любили по-настоящему? Простите за такой наглый вопрос.

— Кого? — вздрагивает Чехов. — Любил... И люблю по сей день. Только вот кого — это мой секрет. С ним я уйду в могилу.

И дальше следует сцена его знакомства с Авиловой, женщиной не намного моложе его, в исполнении Натальи Архангельской, некогда великолепно сыгравшей у Герасимова в «Тихом Доне». А потом ее как-то подзабыли, и своих звездных ролей не сыграла эта красивая и талантливая актриса. Ей уже было за сорок, но она оставалась яркой и привлекательной, только теперь зрелой и благородной красотой, и Марта, веря мужу, все равно тайком ревновала. А потом восторжествовала, когда он попросил ее озвучить и Архангельскую: