Александр Сегень - Эолова Арфа

— Ужас! — гремел Меньшов. — Вы нас с Верой на полсекунды опередили. Я собирался примерно то же произнести и удалиться. — Он в это время горел идеей нового фильма по сценарию какой-то Вали Черных «Дважды солгавшая» и быстро перескочил на своего конька: — Про нашу советскую Золушку, учится, работает, воспитывает дочку, отец которой, пижон с телевидения, ее бросил... А во второй серии Золушка станет прекрасной принцессой, пижон к ней, она его: пошел вон! Ириша, — повернулся он к Купченко, — предлагаю не руку и сердце, а нечто большее: главную роль!

— А Вера почему не годится? — спросила Ирина.

— Нет, — поморщилась Алентова. — Сценарий никакой. Я не знаю, что Володя там увидел. Полный провал обеспечен.

Тут из Малого зала выплеснулась новая негодующая волна.

— Чего там, Гоша? — поинтересовался Лановой у пробегающего мимо Жжёнова, белого от злости, зубы скрипят.

— В жопу трахают! — выстрелил Жжёнов и убежал.

— Фу-у-у! — одновременно с отвращением выдохнули три супружеские пары. — Дожили!

— И эту пакость нам будут преподносить как Эверест в киноискусстве! — воскликнул Незримов.

— А кстати, ваш «Муравейник» куда-нибудь попадает? — спросил Меньшов.

— Не-а! — с болью ответил Незримов. — В Канны поедет Губенко с «Подранками».

— Почему не ты?

— Ермаш говорит, французам меня кто-то оговорил. Мол, я против авангарда в живописи, чуть ли не за рулем бульдозера сидел. И что чуть ли не сам в танке въезжал в Прагу. Дураки какие-то. А на Московский двигают Гошу Данелию с «Мимино». Меня удостоили членства в жюри.

— Зато нам письма потекли, это лучше всяких призов! — озарила грусть мужа Марта Валерьевна.

— Письма?

Незримов приосанился и с достоинством произнес:

— Люди смотрят наш «Муравейник» и берут детей из детдомов. Буквально наметилась эпидемия усыновлений.

— Серьезно? — с восхищением переспросила Алентова.

— Ну что, мы врать, что ль, станем? — возмутилась Арфа. — Уже больше ста писем пришло таких.

— Да даже если десять! — ликовал Лановой. — Ребята! Немедленно за это выпить! А почему я только что об этом узнаю?

— Ага, поймай тебя, в двадцати фильмах одновременно снимаешься.

— Да это же... Лучше всяких наград. Что там «Кукушкино гнездо»! — восторгалась Купченко. — Посмотрят и на психушки нападать начнут. А здесь... Реальная польза людям, детям!

— А еще Тютчев: «Нам не дано предугадать...» — разделяла восторги Алентова. — Вот же, зримо видно, как наше слово отзывается!

— Чудак ты человек, Ёл, — поднимал свой бокал Меньшов. — Дуешься, что не носятся с тобой как с писаной торбой, не провозглашают великим. Тебя боги отмечают, а не люди. Скольких детей осчастливишь! Сто писем... Будут смотреть, и детдома опустеют!

Они сидели и поднимали тосты за Незримова, будто он только что получил Оскара. Из зала выскочил Говорухин, но оглянулся и крикнул в зал:

— Для таких дураков, как ты! — И ушагал прочь, все лицо в пятнах гнева.

Еще через пару минут вышли с гадливыми выражениями лиц бледные Ростоцкий с Ниной. Подошли к ним.

— Что там, Стасик?

— Говно едят!

— В каком смысле?

— В прямом! Уселись чинно за большим столом, им в тарелки накладывают колбасками, и они жрут.

— Если можно, без подробностей! — скривилась Купченко.

— Что, действительно?! — вытаращила глаза Алентова.

— Ну не вру же я! Нина, подтверди, — кипел автор «А зори здесь тихие».

— Точно. Я после этого купаты есть не смогу, — негодовала жена Ростоцкого. — Поехали домой, Стас, а то меня прямо здесь вырвет.

После сцен говноедения народ из Малого зала повалил Ниагарой, все-таки люди еще были здравые, не могли заставить себя до конца смотреть. Из тех, кто досидел, оказался Тарковский, вышел взъерошенный, со смехом подсел за их столик. «Неужели расхвалит?» — в тревоге подумал Незримов и спросил:

— Досмотрел?

— Досмотрел.

— В жопу трахали?

— Трахали.

— Говно ели?

— Ели, черти.

— И ты досмотрел? Понравилось, что ли?

— Ну, негр! — обиделся Тарковский. — За кого ты меня принимаешь? Кое-кому понравилось, но единицам. Это вообще не искусство. Антиискусство. Сценически иногда красиво. Но в целом, ничего не скажешь, говно оно и есть говно! Я — коньячку.

— Может, жареную колбаску? — остроумно предложил Лановой.

— О нет, увольте! — ответил Андрей и подавил в себе рвотный спазм.

— Как сказал не помню кто, у нас, конечно, свобода творчества, но не в такой же степени, — съязвил Незримов. — На чьем-то просмотре. Не помнишь, Андрюша?