Александр Сегень - Эолова Арфа

— Герой фильма предатель! Вы что, за апологию предательства? Опомнитесь, Ёл Фёдыч!

— Он попал в плен, — отбивался Незримов. — Ничего не понимаю, почему Бондарчуку можно было снимать «Судьбу человека», а Герману нельзя.

— Видать, вы поверхностно смотрели фильм, коли так рассуждаете. У Бондарчука Соколов пленный, но не предатель. У Бондарчука мученик, который бежит из плена и потом с оружием в руках... А тут не просто пленный, а сотрудничал с врагом. Как говорят в Одессе, две большие разницы.

В итоге заклевали обоих. Фильм Германа положили на полку, а Незримову погрозили пальчиком: не хорошо начинается ваша работа в ГСРК.

— Ну, Юра, — зло похлопал Эол казненного по плечу, — вышло, что мы с вами, как говорят в Одессе, две большие задницы.

— Спасибо вам, — чуть не плача, ответил Герман. — Я никогда не забуду.

А уже на выходе к Незримову подошел чиновничек из эсерки, по фамилии Варшавский, и захихикал:

— Ну-ну, Ёлфёч, нашего русачка Шукшина топчем, а еврейчика нахваливаем, нехорошо-с!

— Шагай быстрей, а то на пятку наступлю! — рявкнул Незримов.

Все были себе совочки, а тут — русачки, еврейчики. откуда вдруг взялось? Но такие варшавки зря не тявкают, а всегда подслушивают чей-то грозный рык. Как бы «Портрет» не загрызли, тревожился потомок богов. К началу ноября закончили монтаж и озвучку, за год подняв такой нелегкий фильм, отдали на суд человечий.

Накануне очередной годовщины Октября Эол на вручении Государственной премии СССР пытался помириться с Шукшиным. Макарыч вместе с Герасимовым, Жаковым, Белохвостиковой получал за фильм «У озера», но при виде своего бывшего приятеля с лицом, готовым к дружеским поцелуям, свое лицо одел в броню, прошел мимо, будто не Корней Яковлев, а Эол Незримов привел в Москву под конвоем плененного Стеньку Разина.

— Вот гад! — плюнул потомок богов. — И госпремию получает, и кино новое снимает, а как будто я ему все пути-дороги перерезал. Гонимый ты наш! Эх, Вася!

Пришел декабрь, близилась дата решения Госкино по «Страшному портрету». Тринадцатого в «России» смотрели премьеру «Джентльменов удачи», Арфа хохотала от души, а Эола скребло изнутри многое: и предчувствия, что из его Гоголя сделают моголя, и застарелая печаль, что не он снимает такое смешное кино, да и порченным своей искушенностью взглядом не мог не видеть он такого количества киноляпов, кишащих в этом легендарном шедевре советского комедийного жанра.

— Ну как они могли по морозу под вагоном поезда живыми доехать?

— Не занудствуй, зануда Федорович, смешно же! — веселилась милая жена.

— Смешно. А главное, ладно там Гайдай, Рязанов, Данелия, а тут еще этот Серый вылез. Хотя, если бы не сценарий Данелии и Токаревой, ничего бы у него не вышло. Бедняга, говорят, ему лейкемию диагностировали. А он всего на три года меня старше.

— Ёл, ты что, завидуешь?

— Чему это? Лейкемии?

— Фильму.

— Завидую, если честно. Хотя ляпов!..

— Завистливый зануда! Как я такого полюбила, удивляюсь!

— То удивлялась, как я мог жить с теми, теперь удивляешься...

— Зануда, зануда, зануда!

Странно, как эта девчонка постепенно научилась вести себя с ним будто она не на восемнадцать лет его моложе, а на десять старше. И он ничего не мог с этим поделать. Вот как, оказывается, бывает.

И конечно же, дабы омрачить ему день рождения, заседание Госкино назначили на 24 декабря! Накануне ходили на рязановских «Стариков-разбойников», и потомок жестоких богов Олимпа от всего сердца сорвал на них всю свою желчь, накипавшую в преддверии запрета «Портрета». Вот ведь и рифма поганая подходящая: портрет — запрет. Ну все за то, что зарежут, загрызут, положат на полочку, как Германа.

И что удивительно: не положили, не загрызли, не зарезали! Похвалили, велели совсем чуть-чуточку подчистить, и — о великий ермаш-барабаш! — на 4 марта 1972 года назначили премьеру в «России»! Быть такого не может!

— Да сколько раз тебе повторять, глупыш, что со мной у тебя все будет тип-топ. — И это она, двадцатитрехлетняя фитюлька, ему, Эолу Незримову, маститому сорокалетнему кинорежиссеру!

Счастливые дни того декабря омрачила смерть поэта. Твардовский после его изгнания из «Нового мира» пережил инсульт, в больнице у него обнаружили вдобавок и запущенный рак легких, и остаток дней Трифонович провел на другой даче, в Красной Пахре, где и умер. Почему-то долго скрывалось, где будут хоронить, и Незримов в последний момент узнал и с трудом пробился на Новодевичье, видел, как в лоб покойного целовал Солженицын, а вдалеке мелькнуло лицо, знакомое по встречам в «Москве», «Национале» и «Метрополе», бровь узнавательно приподнялась, делая знак: мы тут заодно. Стояла сырая, промозглая декабрьщина, и хотелось поскорее сбежать с самого главного кладбища страны после кремлевской стенки.