Александр Сегень - Эолова Арфа

Он извлек из кармана заветный сухарик и держал его на вытянутой ладони. Эффект превзошел ожидания — весь зал, как на пружинах, вскочил и стал бешено аплодировать блокадному хлебушку. Едва сдерживаясь, чтоб не зарыдать, Незримов вернул паек в карман пиджака и, поклонившись, отправился в свой третий ряд. Надо было непременно как-то пошутить, чтобы не расплакаться, и, садясь рядом с Арфой, он вытащил из ящика статуэтку:

— Вот что со мной происходит, когда я слышу твой любящий голос. У меня взмывает.

Испанец тотчас принялся лапать приз, даже изобразил, будто хочет оторвать кусок:

— Мне же должна принадлежать какая-то часть.

— Пусть он будет то у меня, то у тебя, — предложил Эол. — Когда я буду приходить к тебе в гости, буду приносить, а когда ты ко мне, будешь возвращать.

— Отличная идея!

Потом там же, во Дворце cъездов, шумел банкетище, Брежнев не пожалел деньжищ на угощение, он и сам помелькал на открытии и закрытии, Незримов удостоился его рукопожатия и даже мокрого поцелуя.

— Хорошее кино, — похвалил бровастый генсек. — Предлагаю, товарищи, режиссера Незримова переименовать. Пусть будет Зримов. Хорошо звучит: Эол Зримов. А имя молдавское?

— Нет, Леонид Ильич, древнегреческое.

— Так и у меня древнегреческое! Ну, поздравляю, поздравляю.

И Брежнев понес свою рюмку чокаться с кем-то еще.

— А я тебе говорила, что со мной у тебя теперь все будет как полет в космос! — ликовала жена.

Ньегес опять подколол:

— Ну, теперь ты не Эол, а Эонид!

Казалось, весь мир кино подходил к ним на том банкете, того и гляди, подгребут братья Люмьер, Мельес, Гриффит, Ханжонков, Протазанов, братья Васильевы, Чаплин, Ренуар, Капра, Уайлдер, Флемминг, Феллини, Антониони и прочая киношатия-кинобратия. Кроме Эйзенштейна, которого потомок богов терпеть не мог. А в реальности подплывали к его теплой компашке все, кто присутствовал, и поздравляли, поздравляли, поздравляли. Даже Лавров с Ульяновым, подвыпив, смилостивились:

— Ну, ты даже нас с Пырьевым обскакал!

— Хочешь, кто-нибудь из нас тебе Ленина сыграет?

— Не получится, кривичи-радимичи, на него у меня уже Герасимов зафрахтован.

— А Макарова? Неужто Крупскую?

— Инессу Арманд.

— Иди ты? А цензура?

— Дает добро.

Обозначился и Ермаш:

— Ну что, будешь или нет?

— Если даете зеленый свет, то не буду.

— Ну и ладно. А что хочешь снимать?

— «Портрет» по Гоголю. О том, что нельзя связываться с нечистой силой.

— А нечистая сила — это кто? — хмуро сдвинул брови киноначальник.

— Западная псевдокультура, — мгновенно ответил Эол.

— О, это в самую бы точку, а то столько стало поклонников гнилого Запада. Ну, за тебя, за твои успехи в настоящем и будущем!

Высоцкий с Тарковским предложили после банкета поехать кутить на Большой Каретный:

— Левончику будет приятно. А то ему хреново.

Но прямо перед ними Герасимов сказал, что повезет Эола и Арфу в одно интересное место, и Незримов вынужденно отказал Володе и Андрюше. Когда сели в герасимовскую машину, усадив на заднем сиденье Арфу между Эолом и Макаровой, а на передних Аполлинариевич с личным водилой, Папа лукаво спросил:

— У вас ведь во Внуково дача строится?

— У нас еще только второй этаж начали строить.

— А мы рядом обоснуемся.

И сразу стало ясно у кого. А Эол мгновенно пожалел, что на радостях слишком воспользовался щедротами кремлевского банкета и сознание его теперь туманилось. В пути он откровенно признался, что не будет снимать про Ленина, даже поведал о том, какой сон приснился Арфе, после которого ему вовремя Шипов сделал операцию.

— Ну надо же! Ленин в желудке? Так и сказал? — смеялся Герасимов, а сам глазами показывал на водителя, мол, не очень-то при посторонних. — Жаль, а я уж размечтался войти в одну компашку со Щукиным и Штраухом.

— Еще Мишаня Ульянов уже дважды отличился и сейчас опять лысый парик надел. Скоро выйдет очередной шедевр. Или как там у Неи Зоркой?

— Увраж, — подсказала Арфа.

Тут заговорила Макарова:

— Учтите, они почти никого в последнее время не принимают, гости у них редкость, а вас захотели видеть. Вы знаете, что у Любови Петровны редкая болезнь? Яркий свет, яркие, кричащие цвета, особенно оранжевый, вызывают у нее тошноту и головокружение. Представьте себе, какой героизм было всю жизнь сниматься в кино, где главное — всегда яркий свет!

Дача Орловой и Александрова, легендарная вилла во Внуково, на улице Лебедева-Кумача, распахнула им свои объятия около полуночи. Александров встретил сам, похожий на располневшего графа Орлока из «Носферату»: со сверкающими светлыми глазами и черными крыльями широких и пышных бровей, попышнее, чем у сегодняшнего Брежнева. Овчарка сопровождала его. Многоглазое небо смотрело на них, покуда они шли к дому, показавшемуся огромным среди зарослей деревьев и кустарников. Внутри — обстановка роскоши, со множеством картин; особенно почему-то привлек морской пейзаж: сонный залив, скалы, луч солнца. А на всякую пикассятину и смотреть не хотелось. Орлова сидела спиной к тлеющему камину, разожженному явно лишь для своего обозначения, поскольку погода стояла самая что ни на есть летняя. Она курила сигарету в длинном мундштуке, протянула длинную руку для поцелуев, не вставая. Рядом на столике стояли выпивки и закуски. Герасимов в своей манере бодрячка походил туда-сюда, нахваливая интерьер и выискивая, что новенького появилось за то время, пока он тут не был. Тем временем все уселись вокруг столика, стали выпивать и закусывать, ну, расскажите, как там вас награждали, смотрели, смотрели ваши фильмы, весьма недурно, знаете ли, есть за что награждать.