Самуил Ходоров - Русский акцент

Симпозиум проходил на территории бывшего учебного центра Прикарпатского военного округа. В то время как большинство участников из Украины и России размещали в комнатах, переоборудованных из солдатских казарм, заграничных гостей старались поместить в жильё получше. Борису досталось что-то похожее на люксусовый апартамент, состоящий из кухни, салона и спальни. Так получилось, что профессор Буцько пригласил его к себе в номер, в котором размещались пять кроватей, взятых, очевидно, ещё из старой солдатской казармы. В комнате размещались ещё четыре сотрудника профессора. Когда Борис вошёл туда, его поразила картина, похожая на известное полотно художника Перова «Охотники на привале». Только здесь это была не картина, а реальная натура. В роли охотников выступали преподаватели кафедры геодезии во главе с её заведующим, профессором Буцько. Привал являл собой небольшую паузу перед началом пленарного заседания конференции. Ну а функцию привального покрывала с картины материализовала небольшая доска, положенная между кроватями. Она же и заменяла стол. Трофеи, изображённые на картине русского художника, были несравненно скромнее еды, накрытой на импровизированной доске. В её центре в противовес еврейской маце возвышался пасхальный кулич, обрамлённый крашенными в разные цвета яйцами, которые почему-то называли писанками. Умопомрачительный запах исходил от домашней копчёной колбасы, буженины и различных огуречных, помидорных и грибных засолов. Разумеется, все эти яства окружал каскад бутылок, наполненных то ли водкой, то ли, более дешёвым, самогоном. Когда Борис увидел этот живописный натюрморт, которому приличествовало название «В тесноте да не в обиде», он не выдержал и предложил:

– Господа! Ну, зачем же так стеснять себя, приглашаю всех к себе в номер. У меня там и стол, и стулья, посуда, в общем, всё, что необходимо для пасхального торжества.

На это уважаемые господа чуть ли не в один голос произнесли:

– Спасибо, дорогой, за приглашение. Но, поверь, нам так удобнее и привычнее. Извини, но как-то не привыкли мы ещё к хоромам и большим гостиным.

Удивлению Бориса не было предела, однако монастырь был чужой и соваться туда со своим уставом не следовало. Впрочем, на раздумья время Борису никто не оставлял, а профессор Буцько его даром не терял. Он приподнял свою чару и проникновенно сказал:

– Я хочу, чтобы мы выпили за нашего дорогого гостя из Израиля, за нашего коллегу, доктора Буткевича!

У Бориса кружилась голова от ещё автобусного возлияния, часы уже показывали двенадцать пополудни, а он ещё ничего не ел. Дальнейшее потребление пасхального алкоголя грозило обернуться неприятностями. С другой стороны, Борис не родился вчера, он всё-таки вырос в государстве, которое называло себя союзом советских республик, одной из которых являлась Украина. Поэтому совершенно ясно отдавал себе отчёт, что вслед за его отказом от выпивки неизменно последует тирада одного из присутствующих, примерно следующего содержания:

– Это что ж получается, доктор Буткевич? Получается, что вы нас не уважаете, не уважаете украинский народ, не уважаете наш пасхальный праздник.

Борис даже очень уважал украинский народ и все приличествующие ему атрибуты. Однако в этот день, когда за раскрытым окном доносился праздничный колокольный звон близлежащей церквушки, его нутро уже не было способно принимать спиртосодержащие напитки.

Он вдруг вспомнил свою поездку со студентами на уборку картошки в Подмосковье. Тогда, более четверти века назад, председатель колхоза, которому будущие геодезисты помогали убирать урожай, пригласил Бориса на пикник, который он устроил в колхозном профилактории. В этот вечер это заведение служило гостям отнюдь не для лечебно-профилактических мероприятий. Среди присутствующих была вся сельская интеллигенция: главный агроном, главный бухгалтер, главный механик, заведующий фермой, не забыли пригласить председателя сельсовета и секретаря парткома. Всё это устраивалось в честь московского доцента Буткевича. Борис видел, как из председательского внедорожника, незабвенной «Нивы», наряду со съестными яствами выгрузили два ящика водки. Не надо было владеть интегральным исчислением, чтобы определить, что на человека приходилось, чуть ли не три бутылки пол-литрового водочного напитка. По опыту подобных застолий было известно, что на таких оздоровительных мероприятиях еда на столе может остаться, но спиртному такая участь не грозила никогда. Профилакторий находился в сосновом лесу, запах лечебной хвои в котором никоим образом не сочетался с перегаром спиртного. Все здравицы в основном произносились в честь высокого московского гостя. Наступил момент, когда нутро Бориса до предела заполнилось 40-градусным зельем. Он не вёл счёта количеству выпитых чарок, но, похоже, что по объёму оно приближалось к литровой отметке. В лесу было довольно темно, и маленькая лампочка, которая запитывалась от небольшого генератора, не могла осветить весь стол. Когда, всё ещё соображающему, Борису налили очередную порцию, он не придумал ничего лучшего, как потихоньку слить водку из наполненного стакана на землю. На его беду плеск выливаемой бесценной жидкости донёсся до чуткого слуха главного механика. Повернув своё раскрасневшееся лицо к Борису, он, протянув руки к небесам, воскликнул: