Давид Гроссман - Будь ножом моим [litres]

Это произошло где-то в канун Рош а-Шана [25], а на Рош а-Шана всегда сообщают, сколько в Израиле теперь жителей. И я помню, как с жаром подумал: на три миллиона должен быть хотя бы один счастливый человек, и этим человеком хочу стать я! (А всего неделю спустя уже лежал в родительском сарае, крепко затянув на груди ремень…)

Сейчас начал перечитывать «На маяк». Просто так, какой-то странный порыв перемешать две печали в одну и, может быть, немного утешиться. Не утешает. Наоборот. А самое тяжелое в том, что мне не с кем разделить своих чувств. Купил «Концерт № 2» Рахманинова и переслушиваю его вновь и вновь. Музыка идет мне на пользу.

Я.

«Стоит только крикнуть погромче, и миссис Рэмзи окажется тут. «Миссис Рэмзи! – сказала Лили Бриско вслух. – Миссис Рэмзи!» – Слезы текли у нее по щекам». (страница 187)

Я.

Еще немного, хорошо?

Много лет назад я придумал специальный зрительный тест для каждой женщины, которая мне приглянется, чтобы определить, кто же станет «женщиной моей жизни». Я думал, что мы должны смотреть друг другу в глаза, подходя все ближе, ближе и еще ближе… Пока мой глаз не коснется ее – коснется по-настоящему, не только ресницами, не только веками, – соприкоснутся глаза, зрачки и все жидкости. Тут, конечно, выступят слезы – так устроен человеческий организм, – но мы не уступим ему, оказав неповиновение рефлексам и бюрократии наших тел. И так до тех пор, пока сквозь слезы и боль не проявятся осколки самых туманных, самых потаенных образов, хранящихся в наших душах. Каждый из нас должен увидеть в другом его вывихи – вот чего я хочу сейчас. Чтобы мы увидели тьму друг друга. Почему бы и нет? Зачем себя ограничивать, Мириам? Почему бы хоть раз в жизни не заплакать слезами другого человека?

14.9

ЗДРАВСТВУЙ!

Просто здравствуй.

Плохо, что я способен писать тебе только в тот момент, когда умираю от усталости (кто, черт возьми, придумал правила этой жизни?). В целом меня начинает утомлять эта суматоха. И не только меня. Майю тоже, и почти всех, с кем я встречаюсь. В основном – людей нашего возраста. Работа, дети. Времени ни на что не хватает. Даже ты от нее подустала, да, ты, Сама Неспешность…

Какое-то время назад я записал твой распорядок на каждый день недели: работу, послеобеденные обсуждения, уход за Йохаем, визиты к матери, занятия по методу Александера, ужины, мытье посуды и вообще все, что мне о тебе известно. Я поразился, как мало свободного времени у тебя остается на себя. Буквально считаные минуты в день. Зато хотя бы ночи свободны.

Я подумал, что такая активная деятельность тебе не под стать. Будто нечто чужеродное окунулось в твою мягкость (цитируя то, что ты сказала о моем юморе).

Так что думает этот твой марсианин, наблюдая за нами?

То, о чем ты просила тебе рассказать, – кажется, немного поздновато начинать этот рассказ? (Слыхала о китайском мудреце, который сказал: «У меня нет времени писать короткое письмо, поэтому напишу длинное»?) Но, с другой стороны, может, моя усталость пойдет на пользу такому рассказу?

Если честно, я не люблю вспоминать о нашей с ним дружбе. Чем больше я по нему скучаю, тем сильнее ужасаюсь тому, что между нами было. Были мы смышлеными и хилыми мальчишками, и при этом немного изгоями (так звучит сей приговор в поколении Идо). Другие дети шпыняли и осыпали нас насмешками, да мы и сами держались в стороне. Кажется, нам даже нравилось считаться не такими, как все, проклятыми. Мы, например, изобрели тайный язык жестов и достигли в нем такого совершенства, что могли на пальцах переговариваться во время уроков. За это над нами, конечно, тоже издевались. Можешь представить себе: я, он и эта азбука пальцев.

Мы давали одноклассникам тайные прозвища, сочиняли издевательские песенки о них и об учителях. Как ты уже догадываешься, мы (да, и он тоже) на собственном опыте и благодаря прекрасному воспитанию наших родителей постигли основную статью закона, согласно которому у каждого есть черта, достойная издевки, – и несли это знание в мир.

И так, с течением школьных лет, мы доработали свой образ, превратившись в двухголового монстра с четырьмя полушариями. Мы развили общий стиль речи – надменный и дерзкий. Это да, язык у нас был очень «мужским». Мы проводили публичные соревнования по «синхронному стихосложению» в стиле поэтов-дадаистов, глотали, ничего не понимая, Гегеля и Маркса (о великих дня «Мацпена» [26] Мацпен – антисионистская и ультралевая антикапиталистическая организация в Израиле, существовавшая с 1962 по 1972 г. в Иерусалиме мы лишь с завистью слышали от взрослых; не припомню, звучало ли там твое имя). У нас был вкус и что-то наподобие стиля, и мы, конечно, чувствовали себя – хотя и не озвучивали этого между собой, – юными англичанами, которым надлежало обучаться в элитном пансионе и которые вместо этого по какому-то недоразумению очутились в обычной государственной школе рабочего района.