Александр Иличевский - Справа налево

Вечером 19 августа 2011 года я ехал на дачу
и с гневом думал: двадцать лет прошло
с того дня, когда я — двадцатилетний —
стоял в толпе на Лубянской площади и, глядя
на то, как подъемный кран снимает
статую Дзержинского с постамента,
держал в руке тонкий ятаган красного стекла —
осколок вывески «КГБ СССР», подобранный
с крыльца самого страшного здания в стране…
И ничего, ничего, ничего с тех пор не изменилось.
Будущее не наступило, люди не стали прекрасней,
добрей, умней, честней, милосердней, и
великая русская литература, убитая советской
литературой, так и не воскресла…
Тем временем я
миновал Серпухов и подъехал к повороту на Тарусу.
Здесь на пригорке стоит танк Т-34: рубеж
обороны 49-й армии, в январе 1942-го
отсюда началось контрнаступление. Я
повернул налево и в медленном потоке машин
двинулся вдоль Оки… Ах, какие здесь заливные
луга, какой простор! Всякий раз, когда
мой взор разлетается в этом приволье
после удушающе апоплексической Москвы,
после ее пробок и человеконенавистничества…
Каждый раз, когда я вижу это окское раздолье,
я открываю окно и жадно вдыхаю, кусаю ветер,
повторяя про себя: «Ну вот, наконец-то дома».
И тогда я открыл окно и нажал на газ: сколько
можно тащиться как черепаха?! Я пошел на обгон,
но тут увидел сплошную. Вернулся в строй, и сзади
заплескалась мигалка. Становлюсь на обочине,
отдаю права, пересаживаюсь в патрульную машину.
Мне сообщают: — Пересечение сплошной
влечет лишенье прав от четырех месяцев.
Говорю: — Лишайте.
— А что так сразу?
— А как иначе? — Ну, вы б поговорили с нами,
рассказали, где работаете, кем… Машина-то у вас
не дешевая, новая. Небось хорошо бегает?
— Вам какое дело? — Ну, интересно…
— Оформляйте. — А вы не хотите вопрос
по-другому решить? — Хочу, — ответил я.
И добавил, подумав: — Но не в этот день.
Минут через пятнадцать, подписав протокол
и оставив лейтенанту права, я снова
летел вдоль окских лугов, вдыхал
полной грудью настоянный за день
травный воздух… Скоро, скоро
Новый год, выйдет срок лишенья,
пройдут праздники, и я перестану
быть пешеходом, настанет весна,
начало лета, и однажды я сяду за руль,
чтобы часа через три выйти на берег
реки, текущей уже не одно тысячелетье.
Я всмотрюсь вдаль — в исчезающую
излучину реки: толща воздуха над ней
еще будет полна тихого рассеянного света.
Я поднимусь в лес, к Верховенским болотам,
а за ними — к водоразделу, откуда
берут начало лесные речки, бешеные
в половодье и сухие в июле. За века
они прорезали к Оке овраги. В них страшно
и долго, долго спускаться. Дно одной такой речки
устлано плоскими замшелыми камнями
с перистыми отпечатками моллюсков, хвоща;
небо едва брезжит, как со дна колодца, и камни
стучат, стучат под ногами, как кастаньеты.
Древняя река, не замечающая человека,
ее притоки, не ведающие ничего о речи,
внушают мне мужество, так необходимое
перед лицом беспощадной вечности.