Венсан Равалек - Гимн шпане

Я снова подался на раскаленную площадь; ну и жарища, хоть вешайся, простонала какая-то женщина, почему всегда — как отпуск, так дожди, а возвращаешься — начинается пекло, правду говорят, везет, как покойнику. Спешить мне было некуда, Мари-Пьер приедет не раньше, чем через час, а я не собирался столько времени слоняться по этому пятачку, весь на взводе, с кучей бабок, когда вокруг полно ушлых ребят, готовых меня обуть. Одно из пип-шоу предлагало развлечься по цене прямо-таки вне конкуренции, я нырнул туда и замер, со страхом ожидая; что кто-нибудь войдет следом и спросит, куда это я направляюсь, но порог заведения переступали лишь трансвеститы да старые извращенцы; я, конечно, понимаю, что теперь легавые даже под шлюх маскируются, но всему есть предел, ну не видно их тут; разменяйте, пожалуйста, обратился я к служителям.

— И мне тоже, — раздался голос рядом, — сто франков.

Должно быть, он вошел, когда я повернулся и направился к кассе, — здоровый такой, загорелый, лет сорока, одеколоном пахнет. Он посмотрел на меня и улыбнулся: губы приоткрылись; обнажив ряд блестящих заостренных зубов, у нормальных людей таких не бывает, и я пулей вылетел оттуда на улицу, эй, мсье, вы забыли деньги, раздалось мне вслед, но я плевать на это хотел, мечтая только об одном — наконец оказаться в безопасности; люди расступались, давая мне дорогу и бросая подозрительные взгляды, рюкзак на плече, казалось, был набит камнями, и когда из-за угла магазинчика вдруг вынырнула троица в штатском, я встал как вкопанный и ждал их приближения, да, никогда не думал, что буду схвачен вот так — прямо в толпе мелких уголовников и туристов, что ж, ты все-таки попался, игра окончена, голубчик, но они прошли мимо, не обратив на меня внимания.

— Интересно, что он сделает? — произнес нищий, сидевший на паперти у церкви. — Бросит монетку или мсье — жмот?

Я машинально поднялся по ступеням и толкнул деревянную дверь; нет, не бросит, значит, снова жмот, прокомментировал старик. А в церкви только что началась месса, народу почти не было, так, несколько человек, страница сто семьдесят четыре, объявил кюре с высоты кафедры, я, чтобы не выделяться, тоже взял книжицу со стеллажа при входе и старался не отставать. Честное слово, это была первая в моей жизни настоящая месса. Я вошел последним, за мной никто не увязался, все напоминало фильмы Хичкока, когда герой оказывается в необычном многолюдном месте, злодеи тоже там и пытаются пришить его по-тихому, но никто ничего не замечает; тем временем кюре входил в раж, завывая: Благодарим Тебя, Отче наш! Я понял, что за мной никто не гонится, ни грабители, ни демоны, просто крыша поехала, и в тот момент, когда я это почувствовал, в церкви воцарилась торжественная тишина и гулким эхом разнеслось: Помилуй, Господи, Церковь Твою и убереги ее от Зла — вот бред, я сам все выдумал, в медицине это называется манией преследования, но, если разобраться, ничего удивительного, с таким грузом в рюкзаке кто угодно повредится в уме — Да пребудет сила и слава Твоя во веки веков! По соседству со мной визжала дурным голосом какая-то старуха, я хотел сказать ей, мол, совсем необязательно так надрываться, но сдержался. Большинство прихожан были в возрасте, молодых совсем немного, одна из них, женщина лет тридцати пяти, преклонила колени прямо на полу, а хор в глубине затянул: Аминь! Да приидет Господь наш! Аминь! Да приидет царствие Твое! Аминь! Учитывая, что я перенес небольшой нервный срыв вкупе с приступом паранойи, сейчас мне бы не помешал отдых, по крайней мере спокойная обстановка. Да приидет тот, кто свят, да раскается тот, кто грешен. Пение закончилось, и кюре начал проповедь; боже, какая чушь, заметил кто-то позади меня, это был тот самый нищий, грязный, зловонный, старушки из первых рядов обернулись, но никто не сделал замечания. Все мы грешны и должны относиться к ближнему с состраданием и любовью — возлюби брата твоего, как самого себя, учил нас Христос. Нет на тебе благодати, сказал нищий довольно громко, так что и впереди должны были услышать, не дано тебе это. Все заслуживают любви, ибо все мы, как ни различны, едины в любви нашей к Иисусу Христу и едины в святой вере. Да ни фига, крикнул нищий, и сделал шаг в сторону, оказавшись таким образом в центре прохода, лицом к лицу с кюре. Монах тихонько к алтарю идет, /Целует пылко крест простой, /Недруг, припав к земле святой, / Себя жестоко в грудь он бьет, / О, Боже, провинился я ужели ? / Ведь сорок лет живу на свете, / Смиряю плоть свою в обете /И в пост, и каждый день недели. Кюре молчал, все, кто был в церкви, смотрели на декламатора. Угодны коль тебе мои мученья, / Дай мне награду по труду, / Лишь ночь покоя и забвенья. Никто не шевельнулся, нищий все стоял, покачиваясь, в центре нефа, тогда кюре спустился и подошел к нему: да-да, я с вами согласен, Жюль Лафорг [55] Жюль Лафорг (1860-1887) — французский поэт-символист. — замечательный поэт, но поймите, сейчас идет месса, — он бережно взял несчастного под руку и подвел к скамье, — мне будет очень приятно поговорить с вами о поэзии, но не здесь и не теперь. Должно быть, Мари-Пьер уже приехала, так что я оставил грешников решать их проблемы и вышел наружу.