Томас Кенэлли - Дочери Марса

Офицер с холеной бородкой склонился над Салли и назвал ее «мадемуазель». В коридоре возникла укутанная в одеяло, со спутанными волосами Наоми. Ее безумная уверенность и воистину неуемный пыл изумляли. В руках у нее были часы Эллиса Хойла, которые она так и не отцепила с блузки, напялив поверх нее спасательный жилет. Наоми переполняла радость, и ее властный вид напугал даже французского офицера.

— Морская вода их доконала, — пояснила она, кивнув на часы. — Они уже не идут. Теперь это просто корпус, ничего больше.

В присутствии своей слегка свихнувшейся и готовой командовать всеми сестры на Салли снизошел благостный покой, и она тут же без единой мысли уснула.

Пробудилась она в ярком свете вечернего солнца, поняв, что ее несут на носилках через ярко освещенные корабельные помещения. Над палубой висела лодка, и как только они поравнялись с ней, Салли тут же перегрузили туда. Ей показалось, что они в каком-то порту — вероятнее всего, в Мудросе. На Лемносе. Из спускавшейся лодки она видела Наоми — с одеялом на плечах та с ангельским, почти неземным выражением на лице шла по палубе эсминца. Никому из простых смертных не была дарована подобная проницательность — только Наоми. В сравнении с ней высадившиеся на этом берегу аргонавты были просто слепцами.

По узенькой тропинке, пропахшей землей и мочой, Салли и остальных пронесли в большую палатку. Наоми, обойдя носилки Салли, бодро прошагала вперед. Когда Салли вносили в палатку, она почувствовала прикосновение парусины к плечу. Носилки опустили на циновку. И она тут же провалилась в глубокий, без сновидений сон, пробудившись уже в темноте, кое-как освещаемой фонарем «летучая мышь», висевшим на центральной подпорке палатки.

Послышался чей-то очень знакомый голос, Салли мучительно пыталась разглядеть, кто это, но в тусклом свете в палатке и в предрассветной мгле за ее стенами так и не смогла. Кэррадайн наклонилась над ней поправить одеяло. Откуда-то доносились звуки оркестра, покрикивание санитаров, а внутри, громко жужжа, бились о брезент здоровенные мухи.

— Смотри-ка, — сказала Кэррадайн. — На одеяле две буквы — RF, а внизу еще и Republique Francaise. Снова то самое — Parlez-vouz, тебе не кажется?

Протянув руку, Салли взяла Кэррадайн за локоть. Локоть показался ей таким сильным, реально существующим. И взглянула Кэррадайн прямо в глаза.

— Я надеялась, что вам всем ничего не грозит, — сказала Кэррадайн.

— Но мы ведь оставили тебя с твоим мужем, — запротестовала Салли. — Ты с ним, не я.

— Ах, — отмахнулась Кэррадайн. — Ладно, об этом потом.

— У него такая жуткая рана в голову…

— С ним все нормально. И речь нормальная. Готов хоть завтра участвовать в выборах в парламент по примеру своего отца.

Кэррадайн сняла с Салли морскую рубаху, в которой она так и оставалась, потом помыла ее: плечи, груди, живот, гениталии — все. Ее прикосновения показались Салли высшим наслаждением.

— А остальных ты тоже помыла? — спросила она.

— Ну конечно, все такие чистенькие и готовы почесать языком.

— О, — сказала Салли. — А как Эрик?

Кэррадайн перешла на их типично медсестерский шепот.

— Врач из Англии — из больницы в Сэдбери — предупредил, что его выздоровление в моих руках. Самое ужасное, что он скорее всего прав. Эрик так привязан ко мне. Расплакался, когда я уезжала сюда. У него вообще теперь глаза все время на мокром месте, потом он сердится, а после — рассыпается в извинениях. Вот что эта рана наделала. Иногда у него бывают периоды расстройства сознания, он бредит. Тогда ему кажется, что весь мир против него. За эти четыре месяца я насмотрелась на рыдающих после ранения головы мужчин больше, чем за всю жизнь.

Ощущение от прикосновения полотенца было сказочным. Неужели эта ткань и раньше существовала? До той самой торпедной атаки?

— Проблема в том, — сказала Салли, — что мужчины слабаки. Некоторые бросились с плота в море. А вот Митчи…

Кэррадайн кивнула — кивок относился только к тому, что касалось Митчи и перенесенных ею мук.

— Ну, могу только сказать, что ее прооперировали. Больше ничего не знаю… Большую часть времени приходилось быть хирургической сестрой. У меня хорошая палатка, уютная. При условии, что здесь вообще уместно говорить о таких вещах, как «уютная палатка». Но моя на самом деле уютная. И есть все, что мне нужно.

В придачу двое преотвратных типов — санитаров. Педерасты. — На глазах Кэррадайн вдруг показались слезы. — Боже мой, я такая же жестокая, как те, в больнице Сэдбери, — горестно заключила она.