Томас Кенэлли - Дочери Марса

Иэн улыбнулся. И сел за стол. Разумеется, ей хотелось дотронуться до него, но когда она взяла его за запястье, один из охранников произнес:

— Мисс…

— Если вы так любите войну, почему же сами не воюете? — спросила она охранника. Хотя прекрасно понимала, что спорить нет смысла.

— Пожалуйста, Наоми, — попросил Кирнан.

— Я уже слышал подобное, мисс, — сказал полицейский. — Почти от каждого уклониста.

Она поняла, что надо не обращать внимания ни на что, кроме Иэна.

— Неужели они такие дураки, чтобы посадить тебя после стольких лет верной службы? — сказала она.

— Да, теперь, когда я в тюрьме, у Комитета Честности есть все основания верить в мою искренность, — сказал он. — Кстати, леди Тарлтон написала, что задействует свои связи… Мне показали ее письмо, потому что ее титул произвел на них впечатление. Они явно собираются упирать на тот же аргумент, что и мадам Флерьё. Он послужил ей, послужит и им. Мол, если я отказываюсь брать в руки оружие по религиозным мотивам, мне вообще не следовало поступать на военно-медицинскую службу. Санитары считаются почти готовыми пехотинцами, и, поступая в армию, наивно надеяться, что им никогда не прикажут взять винтовки.

— Но главный врач пункта эвакуации раненых должен был знать о твоей религиозной принадлежности.

— Да, разумеется. Но среди французов и даже британцев были случаи неповиновения. Да и наши парни тоже виртуозы самоволок. Власти не могут не реагировать, и как видишь, они не всегда особенно разбираются.

Он повернул голову, и она увидела не замеченный раньше синяк, идущий от правого виска до челюсти. Он приложил палец к губам.

— Грубые методы, — пробормотал он. — Но это уже позади. Обряд посвящения.

Военные полицейские молчали.

— Формальное обвинение — мятеж, — сказал он ей. — Когда я предстану перед военным трибуналом, моя дорогая Наоми, могла ты бы выступить свидетелем в мою защиту? Если они узнают, что наша помолвка проходила в церкви «Друзей»…

— Да, — сказала она. — Ты должен потребовать, чтобы меня вызвали.

Один из военных полицейских сообщил, что время свидания истекло.

Она спросила:

— Неужели вы не можете дать ему свитер? Сейчас же холодно.

— У каждого заключенного в камере есть одеяло, — ответил полицейский.

Она стояла, пока Кирнана выводили. Когда она осталась одна в этом бездушном помещении, ее охватила смесь вожделения и дикого бунтарства. По-своему мир все-таки зол. Или прекрасен, но безумен. Молодых людей калечат ради непонятных целей, лечат и давят-калечат. И в этом сумасшедшем доме планетарного масштаба «Друзей» считают преступниками.

— Суд состоится в Амьене в марте, — сказал ей сержант, когда она выходила.

Утром накануне суда Наоми вновь покинула Шато-Бенктен, ее вызвали в качестве свидетельницы — причем это было дело рук власти, даже более могущественной, чем власть леди Тарлтон. Леди Тарлтон заявила о своей готовности явиться в суд и дать свидетельские показания по поводу Иэна. Но так как она не знала Иэна лично, ее не вызвали.

Но вот утомительное путешествие по железной дороге позади, Наоми добралась до амьенского вокзала, который находился совсем близко от собора, и по унылым, запруженным солдатами улицам пошла к общежитию медсестер. Там она не смогла заставить себя съесть тарелку убогого варева. В голове тревожно и неотвязно прокручивались аргументы в пользу оправдания Иэна. Клубок доводов сворачивался и разворачивался по собственной воле, почти без ее участия. И она чувствовала, что, если накал страстей возрастет еще хоть на пару градусов, она начнет обращаться с пламенными речами прямо к военнослужащим на улицах. Заснуть в таком состоянии было невозможно. Она знала, что большинство австралийцев судили во Фландрии, и перевод процесса в Амьен был развлечением, которое должно прийтись по душе офицерам военного трибунала. Что, как она надеялась, настроит их доброжелательнее.

Для суда реквизировали комнату в мэрии, и утром Наоми подошла к величественному зданию администрации Французской Республики с двумя крыльями, которые образовывали почти полукруглую площадь, при одном взгляде на это место становилось понятно, что снисхождение вряд ли возможно. Поднявшись по ступеням, она представилась английскому военному полицейскому за стойкой. Тот вписал ее имя в журнал и попросил подождать в коридоре. Сидя на скамейке, она увидела группу растрепанных британских солдат в наручниках, которых ожидал трибунал за нарушение дисциплины, пьянство и дезертирство.