Владимир Козлов - Рассекающий поле

Он казался абсолютно светлой личностью, живущей в самой отдаленной от мира норе, которую только можно представить. И было непонятно, как его существование вообще можно обнаружить – и как вылезти из этой норы. Но оказалось, что там, в глубинах, на которые никто не опускается, тоже есть жизнь, и там тоже пытается пробиться искусство.

Сева вел себя с Кузьмой бережно. Он понимал, что никогда не окажется на тех глубинах, из которых тот выполз. Севе казалось, что Кузьма из мира, где еще нет языка, где он только складывается, где вместо языка еще одни корневища, и пока неясно, какие слова и значения вырастут из этих корневищ.

Собственные Севины тексты разом предстали наивными. Так может писать вульгарный дикарь, который думает, что язык принадлежит только ему, думал Сева. В его стихах было слишком много ролевого. И в столкновении с поэзией корней и грамматики лирический герой выглядел как представитель детской театральной школы.

И вместе с тем от этой чужой поэзии было ощущение космоса, вакуума, способного вобрать, высосать ровно столько твоей энергии и тепла, сколько у тебя вообще может быть. Эта поэзия пугала, потому что не нуждалась в человеке. И в то же время без ощущения, что одной ногой ты отныне стоишь там – Там! – писать больше было невозможно. Сева стал наблюдать за звуковой организацией, он пробовал освобождать слова от значений, попытался передавать значение только звуком, поворачивать корни слов в противоположные стороны. Он двигался ощупью, ему надо было перенести это на себе.

В последний раз Сева видел Кузьму в мае, он заходил, и они коротко обменялись новостями. Как только Кузьма вышел, Антон сказал, что не может больше видеть это недоразумение. И Сева, не найдя сразу правильных слов для его защиты, вспылил.

«Как он не может понять, что Кузьма за нас отдувается. Что кто-то должен попытаться искать там, где он ищет, – чтобы стало ясно, что там можно найти».

Сева удивлялся, что Егор вообще не видит Кузьмы. Сева пытался рассказать о нем, но тот не понимал, о ком идет речь. Как же, говорил Сева, он живет этажом ниже, постоянно здесь ходит. Но нет, в мире Егора-пастыря не могло существовать таких несистемных существ.

В сентябре, после месяца, проведенного в полном одиночестве – одиночестве, которое не позволило пропустить мимо ни одной ноты боли и пустоты, оставшихся от разлуки, – вернувшись в университетскую аудиторию с чувством, что он все-таки выжил, Сева узнал, что Кузьма в том же дефолтном августе бросился со своего восьмого этажа. После него не осталось ни одной строки.

– Объясни, откуда такое сильное желание увидеть Питер, – уже уверенно и даже не без некоторой требовательности спрашивал человек за рулем.

– А желание посмотреть – недостаточное основание?

– Все хотят что-нибудь посмотреть. Но не встают и не едут за две тысячи километров без денег.

– Какие-то деньги у меня есть.

– Сколько?

– На билет в один конец не хватит.

– Тогда не отвлекайся.

– Вы хотите развернутого ответа?

– Самого развернутого.

– Давайте я попробую… Начинать на самом деле можно с любого места. Иду я как-то лет в одиннадцать поздно вечером со свечкой и полотенцем в общий душ на первом этаже. Через весь первый этаж в нашем доме гостиничного типа тянулся длинный мощеный досками коридор, вдоль которого шли квартиры, а вверх – лестницы. Мы жили в среднем подъезде. С октября темнеет уже после шести вечера, и я брал с собой свечку, потому что в самом душевом помещении света никогда не было. Лампочек здесь даже не вкручивали – их сразу крали. Некоторые жильцы, правда, брали в душ, помимо полотенца и мыла, еще и лампочку, которая ввинчивалась только на время купания. Но я не доставал до патрона, поэтому брал свечу. На трех нижних этажах не было света, а в коридоре, ведущем к душу, свет горел только над дверью в одну из квартир. Там круглосуточно продавали самогон. Бизнес вела хозяйка, находившаяся под охраной двух взрослых сыновей. Отец семейства пил и частенько валялся во дворе. Слабая лампа над их дверью выхватывала небольшой полукруг коридора. На свет идти было хорошо, длинные доски упруго прогибались при ходьбе, но когда источник света оказывался за спиной, накатывала чернота. Казалось, что коридор мгновенно становился значительно шире, и на пути в душ можно было легко потеряться, сбиться с пути. Однажды, когда я шел по этому коридору, я увидел приоткрытую дверь в одну из квартир. Из нее несло желтым, как испитой чай, электрическим светом, который как бы оставался в квартире и ничего не освещал в темном коридоре. «Да когда ты уже сдохнешь! – внезапно прямо за дверью произнес усталый женский голос. – Как ты мне надоел…» – «Подожди, немного осталось», – отвечал из глубины раздраженный трескучий старик. «Ты все обещаешь…» Они, эти безымянные голоса, очень точно выразили суть тех отношений, которые я потом встречал повсеместно. А потом я дохожу до третьего подъезда – и раздается вынимающий душу и выплевывающий легкие резкий мокрый кашель, звук которого наполняет всю бесконечную ночь. В частном квартале начинают лаять собаки, подхватывая голоса друг друга. Такой вот исходный образ.