Владимир Козлов - Рассекающий поле

– Ты считаешь именно себя обязанным этим заниматься?

– Я вообще в первую очередь думаю о том, что надо именно мне.

– Но, выходит, что как бы не только тебе, да? Если подумать, выходит, что человек, который считает, будто никто никому не должен, едет неизвестно куда искать счастье для своего народа. Как бы ты объяснил этот парадокс?

– Наверное, виноваты песенки.

– Не понял.

– Я пишу и пою песни. Я делаю это не просто хорошо – у меня как бы большой отрыв. И это при том, что я мало что на самом деле умею. Но песня – это не рубль, который я могу потратить, например, на себя. Песня – хочешь ты этого или нет – создает вокруг себя мир, которого в реальности, может быть, еще и нет.

– Даже «Владимирский централ»?

– Даже он! Хорошая песня создает у чужих, незнакомых и даже довольно агрессивно настроенных людей ощущение, что они заодно. Если песня нравится, то кажется, что ты знаешь, где это – «Владимирский централ» и как играть в «очко». Этим людям становится не стыдно сказать о себе «мы». А это немало! И все это на самом деле чувствуют. И тут уже и всеобщее счастье на горизонте. Так вот: я думаю только о песне. А песня – она сама подумает уже обо всем остальном.

Они долго ехали сначала в напряженной, а потом отпустившей тишине. Наконец водитель улыбнулся:

– Вот что я тебе скажу, парень. Ты, конечно, смахиваешь на сумасшедшего. Но ты не сумасшедший, – и быстро посмотрел на Севу. – Как зовут-то тебя?

– Всеволод. Сева.

– А я – Руслан… Я, Сева, – хозяин мира, по которому мы едем и о котором ты так заботишься.

– Лиманчик – место, которое принимает всех! Просто выходишь в шесть утра на перрон в Новороссийске – и забываешь человеческий язык. И такой приход! Мы с пацанами, когда оказались на мосту над поездами, на «раз-два-три» ка-ак заорали: «А-а-а!»

– Дебилы, – мрачно откомментировал Сева, глядя в поднятую кружку с чаем.

– Ну, нам вокруг сразу так и сказали. Там же вокруг, сука, серьезные хмурые люди. С сумарями херачат в шесть утра с поезда сразу на работу. Потом нас даже пригласили для разговора представители правоохранительных органов… Просто надо понимать это состояние, чел! Ты должен увидеть это место – там остановилось время, там друзья, музыка, вино, женщины, дурь, море и натуральное хозяйство. Человек должен прикоснуться к такому, иначе он постоянно ходит с таким таблом, как у тебя. Тот, кто это хоть однажды попробовал, становится лиманоидом. Я был там четыре раза, и я уже не могу дождаться лета. А есть люди, которые живут там каждое лето, – и они уже не могут сосчитать, сколько раз они приезжали, потому что это слишком большие числа. Поехали, Сева!

Сева пожевал губами и отхлебнул чай из своей кружки.

– Леша, ты так восторжен, что мне неудобно продолжать этот разговор.

– Поехали, Сева! Осталось полтора месяца – и мы на воле!

– Лёша, я не чувствую себя в тюрьме, – сказал Сева неохотно. – Знаешь, какие у меня ассоциации с натуральным хозяйством? До сих пор иногда закрываю глаза и вижу наш отрез земли в степи, к которому не проведена вода, и вокруг стоит треск палящего солнца. Кажется, что насекомые жарятся на сковородке и трещат. И я не знаю, как выбраться оттуда. И мне кажется, что я до сих пор еще не выбрался, понимаешь? То, что там, куда ты меня зовешь, остановилось время, меня приводит в ужас! – уже, смеясь, выкрикнул Сева.

Лешу Лешей называл в этой компании только Сева, для всех остальных он был Киса. Севе на самом деле не было понятно, от чего Кисе сбегать. На занятия он не ходил, был завсегдатаем всех двух местных музыкальных кабаков, иногда и сам, с банданом на голове, сходил за музыканта. О родителях он не говорил, но все знали, что Киса в общагу ходит в гости. Четырехкомнатная квартира в старом фонде на Ленина всегда ждала блудного сына. Одевался он как хиппи, хотя был здоровым упитанным детиной с наметившимся брюшком. Киса хотел быть везде, где не напрягали человеческое существо.

– Соловей, скажи ему, – сказал Киса.

Соловей никогда ничего не говорил. Соловей пел. Когда он начинал петь, Сева отмечал про себя: первый человек с голосом из всех встреченных в Ростове-на-Дону за полтора года. Соловей заливался.

Он пел песню про настоящего индейца, Киса бросался подпевать – ему очень нравилось петь, но нот он не различал. Сева внимательно слушал. Песня напоминала разновидность дури, но была действительно хороша – заливиста.