Антония Байетт - Обладать [litres]

А я не находил в себе сил прогнать его с пути, заставить пошевелиться, исчезнуть. Я смотрел на него, оно на меня. Оно казалось мне целой поэмой — и тут я вспомнил Вас, и Вашу собачку, и Ваших сказочных существ, обитающих в нашем несказочном мире. И ещё мне вспомнились кое-какие стихи сэра Томаса Уайетта, большей частью про охоту, — только там охотничьи псы изображены обитателями дворцовых покоев. «Noli me tangere» [97] Noli me tangere (quia Caesaris sum) — «He прикасайся ко мне (ибо я принадлежу Цезарю)» (лат.) — надпись на ошейниках ланей, на которых охотился Цезарь. Здесь эта фраза представляет собой аллюзию на 7-й сонет Т. Уайетта, который, в свою очередь, является вольным переводом 140-го сонета Петрарки (текст сонета Уайетта см. в комментарии к Уайетт Томас). , — говорил величавый вид существа, и я в самом деле не приближался — не мог приблизиться, — но вернулся из своего вневременья в мир, наполненный дневным светом, где время мерится будничною суетой: что мне оставалось?

И вот я записываю это происшествие, хотя Вы — или всякий, кто это прочтёт, — возможно, посчитаете его пустячным. Но оно не пустяк. В нём — знамение. Мне пришло на память, что в этом самом парке, с такими же малышками-гончими тешилась охотой в пору своей молодости королева Елизавета, Девственная Охотница, безжалостная Артемида. Я так и видел перед собой одетый бледностью грозный её лик и убегающих от неё оленей. (Упитанные олени, встречавшиеся мне по пути, пощипывали в своё удовольствие травку, провожали меня глазами, застыв как статуи, либо принюхивались мне вслед.) Известно ли Вам, что Дикая Охота, проносясь через крестьянские хутора, оставляла, бывало, в очаге собачонку, которая, если не спугнуть её особым заклинанием, жила на хуторе, питаясь, чем заведено, покуда через год Дикая Охота не налетала вновь?

Больше я до этого предмета не коснусь. Я и без того выставил себя в таком нелепом виде, что теперь моё достоинство полностью в Ваших руках и я доверяюсь Вам так же, как доверились мне Вы в последнем своём письме, которого я никогда не забуду: оно, как я писал вначале, не останется без ответа.

Как же рассудите Вы о моём видении?

«Сваммердама» осталось поправить совсем немного. Сваммердам был человек прихотливого ума и горестной судьбы, подобно многим великим всеми отринутый и презираемый; обстоятельства его жизни менялись почти одновременно с тем, как менялись предметы, вызывавшие в нём сильнейший интерес — нет, не интерес: неистовую страсть. Только представьте, друг мой, всё разнообразие проявлений, всю многоликость и безграничность человеческого духа, который в один миг способен и обретаться в душной голландской кунсткамере, и рассекать лишь в микроскоп различимое сердце, и любоваться явившимся средь листвы, под лучезарнейшим в Англии небом образом водяной гончей, и, путешествуя с Ренаном по Галилее, смотреть на тамошние полевые лилии — и с непростительной беззастенчивостью высматривать в мечтах тайны Вашей невидимой комнаты, покуда Вы, склонившись над листом бумаги, пишете и улыбаетесь, ибо «Мелюзина» уже начата и рыцарь подъезжает к Источнику Жажды, где его ожидает встреча…

Любезный друг мой,

так я обращаюсь к Вам в первый раз… и в последний. Мы ринулись в бездну — я, без сомнения, ринулась, — тогда как спускаться можно было бы осторожнее — или даже не стоило вовсе. Я пришла к заключению, что наша продолжительная беседа таит опасность. Боюсь, это звучит неделикатно, однако я никакого достойного выхода не вижу. — Вас не виню ни в чём — не виню и себя, — в том разве, что откровенничала без меры, — но о чём уж таком откровенничала? — Что любила отца, что задумала написать эпическую поэму?

Однако люди осудят такого рода переписку — переписку женщины, делящей, как я, уединение с подругой, и мужчины, хотя бы этот мужчина и был великий и мудрый поэт.

Кое-кому мнение людей — в том числе и жены поэта — небезразлично. Кое-кому было бы больно упасть в его глазах. Мне указали — и указали справедливо, — что если мне дорога свобода, позволяющая жить, как я живу, быть себе полной хозяйкой и заниматься своим делом, то мне надлежит взять особую осторожность, дабы сохранить своё доброе имя в общем — в том числе и жены поэта — мнении, не упасть в его глазах и не лишиться вследствие этого свободы бывать где хочу.

Слов нет, я отдаю должное Вашей заметной во всём деликатности, и Вашему такту, и Вашей порядочности.