Антония Байетт - Обладать [litres]

Нет уж, изъясняться иносказаниями — такая неучтивость. Просто мне захотелось показать, что я не выдумка Ваша и сделаться Вашею выдумкой мне не грозит: на этот счёт и Вы и я можем быть совершенно спокойны. Что же до кресел и обоев — воображайте себе всласть — представляйте их какими Вашей душе угодно, а я стану время от времени подпускать тонкие намёки, чтобы покрепче Вас запутать. Про клематис и розы ничего не скажу, но у нас есть очень красивый боярышник, совсем недавно закурчавившийся, весь в розовых и кремовых цветках, источающих запах миндаля, сладкий-пресладкий — приторно-сладкий — сладкий до нестерпимости. Где растёт этот куст, старый он, молодой ли, большой или маленький — этого я Вам не открою, и представить его в истинном виде — райским древом, таящим угрозу (ветки боярышника нельзя вносить в дом), Вам не удастся.

Но пора мне сосредоточиться и обратить разбегающиеся мысли на важные предметы, о которых Вы пишете, иначе мы с вами увязнем в словесной мишуре, фантазиях и пустопорожних рассуждениях.

Я тоже однажды видела С. Т. К. Я была ещё совсем маленькая, и его пухлая рука лежала на моих золотистых кудряшках, а голос его говорил что-то про их льняную бледность. Он произнёс — или мне после придумался этот голос и эти слова — я, должно быть, как и Вы, не могу без работы воображения, не могу не додумать прошлое, — так вот, кажется, он произнёс: «Красивое имя. Дай-то Бог, чтобы оно не принесло несчастья». Это единственное указание на развязку поэмы «Кристабель»: героине суждены испытания, — впрочем, об этом и так нетрудно догадаться, труднее — если вообще возможно — угадать, как удаётся ей в конце концов обрести счастье.

Теперь мне придётся переменить свой обычный тон. Теперь мне придётся говорить всерьёз, а не порхать с предмета на предмет, развлекая Вас заливистыми трелями и салонным щебетом. Стало быть, Вы — притворно или вправду — опасаетесь, что ваши раздумья о «Мелюзине», о моём поэтическом даровании, о том, что может выйти из-под моего пера, придутся мне не по вкусу? Что за вздор! Вы прочли мои мысли, показали мне, к чему же лежит моя душа, — и всё это без навязчивости, словно меня саму осенило. В ней, в моей Мелюзине, и впрямь гармоническое, человеческое уживается с неистовым, демонским — она, как Вы заметили, и созидательница очагов, и бесовка-разрушительница. (И прибавьте — женщина: вот о чём Вы совсем не пишете.)

Я не подозревала, что Вы читаете такие безделки для детей, как «Сказки, рассказанные в ноябре». Сказки эти в первую очередь батюшкины, их рассказывают только — только! — в сумрачные месяцы, для которых они и предназначены. Батюшка говаривал, что исследователи и собиратели преданий, приезжающие в Бретань летом — когда море бывает улыбчиво и туман уползает ввысь, открывая почти что сияющие гранитные утёсы, — в эту пору едва ли найдут, чего ищут. Настоящие сказки рассказываются только хмурыми вечерами — по миновании Туссена, Дня Всех Святых. И ноябрьские сказки — самые страшные: про замогильных выходцев, про нечистую силу, про дурные предзнаменования, про Владыку воздушной стихии. И про ужасного анку́ [92] Анку́ — по бретонским поверьям, посланец смерти. Считалось, что анку становится человек, умерший в какой-то местности последним в году. , правящего ужасной своей повозкой. Бывает, путник, забредший тёмною ночью на глухую пустошь, слышит за спиной скрип, стон, скрежет: это катит повозка анку, а на ней навалены грудой, болтаются через край мёртвые кости. На козлах — костяк человечий, только пустые глазницы чернеют из-под огромной шляпы. Это, заметьте себе, не Смерть, но подручный Смерти, и несёт он с собою косу лезвием не внутрь, для жатвы, а наружу, для… для чего? (Так и слышу голос батюшки, вопрос из вечернего сумрака: «Для чего?» Может быть, вы посчитаете мой рассказ недостаточно ярким — так ведь нынче не время: дни всё длинней и длинней, и на опенившейся цветами ветке боярышника поёт-заливается дрозд.) Вот если мы ещё будем писать друг другу в ноябре — полно, стоит ли? — хотя отчего же не стоит? — тогда «я могла бы поведать такую повесть» [93] У. Шекспир. Гамлет, I, 5. Перевод М. Лозинского. , какая была бы совершенно во вкусе моего батюшки, — и поведаю. С исходом ноября наступает пора сказок подобрее, о Рождестве Господа нашего. Вы, может быть, помните: у бретонцев есть поверье, что в этот святой день животные в конюшнях и коровниках получают дар речи, но слушать, что говорят эти мудрые и невинные твари, человеку заказано, иначе — смерть.