Антония Байетт - Обладать [litres]

Как жаль, что Вам не довелось познакомиться с моим батюшкой. Вы бы нашли в нём восхитительного собеседника. Не было такого в интересующей его области, чего бы он не знал, и всё это не мёртвые знания, а живые, яркие, такие важные для нашей повседневности. Лицо его — худощавое, морщинистое, вечно бледное — было всегда печально. Я думала, ему грустно оттого, что у французов нет своей мифологии, — так вывела я из его речей. Теперь же мне кажется — это было от неприкаянности: он, которого больше всего на свете занимали хранители домашнего очага, лары и пенаты, — не имел родного дома.

Сестра моя София к этим предметам была равнодушна. Её привлекало всё, что привлекает женщину: всякие красивые вещи. Читать она не любила. Сестра тяготилась уединённостью нашей жизни, тяготилась ею и матушка, которая, выходя замуж, полагала, что всякий француз — непременно galant, светский лев. Лучше сказать, мне кажется, что она так полагала, потому что брак их оказался несчастлив… Но меня, однако, унесло в сторону. Вот уж третью ночь почти не смыкаю глаз — Вы, верно, скажете, что в мыслях у меня полный разброд — с чего это я вдруг вздумала вместо соображений о «Мелюзине» представить Вам своё жизнеописание? Но моя жизнь и поэма — они так переплелись. И притом я Вам доверяю…

Батюшка носил маленькие круглые очки в стальной оправе — поначалу когда читал, потом постоянно. Ничего не знаю приветливее, покойнее и успокоительнее этих холодных кружков; глаза в них смотрели подводным взглядом: большие, печальные, полные затаённой нежности. Мне захотелось сделаться его секретарём, и я упросила его выучить меня греческому, латыни, французскому и бретонскому — да и немецкому заодно. Батюшка учил — немецкому, правда, с неохотой, — однако не затем, зачем я хотела: ему просто нравилось, как быстро я схватываю и как легко усваиваю его объяснения.

Но довольно про папа́. В последнее время мне так без него тоскливо, так его недостаёт — оттого, должно быть, что я всё не могу начать свою поэму. — Неспроста…

Выдержка из Парацельса, что Вы привели, мне знакома. Вы со своею обычной сметливостью угадали: мне в самом деле интересны другие облики феи Мелюзины. У неё две ипостаси: Невиданное Чудище — и отчаянно гордая и любящая искусница. Неожиданное слово, но более точного не подобрать: к чему бы она ни прикасалась, всё удавалось нельзя лучше. — Возведённые ею дворцы стояли прочно, кладка была безупречная, камень к камню, и хлеба у неё в полях урождались на славу. Батюшка записал предание о том, что даже фасоль в Пуату завезла Мелюзина, — выходит, она дожила до XVII века, потому что, как он доказал, прежде этого времени фасоль в Пуату не выращивали. Не значит ли это, что она была не просто какой-то нежитью, но как бы богиней плодородия, французской Церерой — или, если обратиться к близкой Вам мифологии, фрау Хольдой, богиней весны. Фрейей, Идунн с её золотыми яблоками? [89] Хольда — персонаж германской низшей мифологии. Фрейя — в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви и красоты. Идунн («обновляющая») — в скандинавской мифологии богиня — обладательница чудесных яблок, благодаря которым боги сохраняли вечную молодость.

Потомство её — в тех и правда было что-то от чудищ. Таким был не только Жоффруа Большой Зуб — или Кабаний Клык, — но и те, что сделались королями Кипра и Армении: у кого уши наподобие ручек кувшина, у кого лишний глаз.

А трёхглазый Оррибль, Ужасный Отпрыск, убить которого строго-настрого наказала она Раймондину перед самой своею метаморфозой, — как полагаете Вы о нём?

В поэме — если я всё же примусь за неё — я хочу взглянуть на события отчасти глазами самой Мелюзины. Однако это будет не рассказ от первого лица — какой, должно быть, написали бы Вы, — переселив себя в её душу. Я постараюсь увидеть её несчастным созданием — могущественным и хрупким, — постоянно страшащимся вновь раствориться в воздушном пространстве — вне вечном, обречённом когда-нибудь уничтожиться воздухе…

Меня зовут. Больше писать не могу. Надо скорее запечатать, что получилось, — а получилась, боюсь, слезливая жалоба, лепет выздоравливающего. — Снова зовут. — Кончаю. Искренне Ваша.

Уважаемая мисс Ла Мотт,

надеюсь, Вы и домашние Ваши уже здоровы и работа — «Мерлин с Вивиан», «Мелюзина», всё сильнее меня пленяющая, — идёт как ни в чём не бывало. — Я почти дописал поэму о Сваммердаме. Вчерне она уже завершена. Теперь я знаю, что в неё войдёт, а что придётся, как ни прискорбно, вовсе выпустить, и когда я поправлю несчётное множество погрешностей, первый же беловой список будет предназначен для Вас.