Антония Байетт - Обладать [litres]

— Понимаешь, я чувствую… — Она снова замолчала.

— Что?

— Как только я — хоть что-нибудь — почувствую… меня сковывает холод. Начинает бить озноб. Я не могу… не умею даже высказаться. Я… я не умею строить отношения.

Действительно, Мод вся дрожала как в лихорадке. Но по-прежнему казалась — такое обманчивое впечатление создавали её прекрасно-точёные черты! — надменной, чуть ли не презрительной.

Роланд спросил, самым мягким голосом:

— Отчего же озноб?

— Я пыталась… я анализировала. Причина… в моей внешности. Если у тебя такая… определённого вида внешность… не оживлённо-симпатичная, а классически…

— Классически красивая, — подсказал Роланд.

— Да, допустим. Ты невольно превращаешься… в общее достояние… в какого-то идола. Мне это не нравится. Но всё равно так получается.

— Так быть не должно.

— Даже ты — помнишь, в Линкольне, когда мы познакомились, — стал меня смущаться и бояться. Я теперь уже от людей другого и не жду. И часто пользуюсь этим в своих целях.

— Хорошо. Но ты же не хочешь… не хочешь всегда быть одна? Или хочешь?

— Я отношусь к этому так же, как она. Я выставляю защиту, никого к себе не подпускаю, чтобы иметь возможность спокойно делать мою работу. Я очень хорошо понимаю её слова насчёт целого, неразбитого яйца. О самозатворничестве, об одержимости собой. Об автономии. Но я бы не хотела быть совсем такой… Понимаешь?

— Конечно понимаю.

— Я пишу о лиминальности. О порогах. Бастионах. Крепостях.

— А также о набегах и вторжениях?

— Разумеется.

— Ну, набеги — не моя стезя, — усмехнулся Роланд. — Я собственное уединение поберечь не прочь.

— Знаю. Ты бы… никогда бы не стал наплывать бессовестно на границы чужого мира…

— Накладывать свой мир поверх твоего…

— Да. Поэтому я и…

— Поэтому ты и чувствуешь себя со мной в безопасности?

— Нет. Нет. Не то. Поэтому я люблю тебя. Хоть этого и боюсь.

— И я тебя люблю, — сказал Роланд. — Хоть это сулит сложности. Особенно теперь, когда у меня появилось будущее. Но тут уж ничего не попишешь. Влюбился самым ужасным и роковым образом. Со мной происходит всё то, во что мы давно разучились верить. На уме у меня только ты, днём и ночью. Это как наваждение или навязчивая идея. Когда я тебя встречаю среди каких-то людей — только ты живая и настоящая , все остальные — тают, как призраки. Ну и так далее.

— Великолепно холодна, безжизненная безупречность…

— Откуда ты знаешь… что я раньше про тебя так думал?

— Все вспоминают эту строчку. Фергус тоже так думал. Да и сейчас, наверное, думает.

— Фергус — хищник, пожиратель… Конечно, я мало что могу предложить. Но я бы не нарушал твой покой, я бы…

— Позвал с собой в Гонконг, Барселону или Амстердам?

— Почему бы и нет. Я бы не стал там угрожать твоей свободе.

— Или остался бы здесь из любви ко мне? — спросила Мод. — О, любовь ужасна, она губит все планы, она может всё разрушить…

— Любовь бывает также хитрой и умной, — сказал Роланд. — Мы могли бы вместе придумать, как устроить… по-современному. Амстердам ведь недалеко…

Две холодные руки встретились.

— А не лечь ли нам в постель? — сказал Роланд. — Не продолжить ли разговор там?

— Этого я тоже боюсь.

— Какая ж ты всё-таки трусиха, Мод. Ладно, я о тебе позабочусь.

И вот, стащив непривычные одёжки, разноцветные и с Собрайлова плеча, они забрались нагие под балдахин, в самую глубину пуховой перины, и задули свечку. И очень медленно, с бесконечными мягкими задержками, чередуя нежные отвлекающие маневры с вкрадчивыми приближениями, приготовлениями к главному приступу, Роланд подобрался к ней и, выражаясь по-старинному, вошёл в неё и завладел всей её прохладной белизною, которая разогрелась до его собственного тепла, так что не стало больше границ, и услыхал, уже перед рассветом, её крик, словно летящий издалека, ясноголосый, безудержный и бесстыдный, — крик торжества и наслаждения.

Поутру весь мир имел новый, незнакомый запах. Это был запах после буревала, зелёный запах искромсанной листвы и растительных брызг, расщеплённого дерева и смоляной живицы, запах терпкий и заставляющий почему-то ещё думать о летнем, с хрустом надкушенном яблоке. Это был запах смерти, разрушения — и вместе свежий, живой, что-то сулящий…

Есть вещи, которые случаются, не оставляя заметного следа, о них не говорят и не пишут, — но было бы глубоко неверно утверждать, что последующие события идут своим путём безразлично, как если бы этих вещей не было вовсе.