Антония Байетт - Обладать [litres]

Мод он не обмолвился о своих раздумьях, сомнениях; и Мод, казалось, ничего не заметила.

Эван, на следующее утро услышав о развитии событий, тоже раззадорился не на шутку. Все должны приехать в Лондон, провозгласил он; надо ещё раз поговорить с мисс Пуховер и провести военный совет. Вот если бы удалось проследить за Собрайлом и захватить его in flagrante delicto , в момент совершения преступления! В законе немного по-разному говорится о нарушении захоронений, в зависимости от того, где оно происходит — на церковном погосте или на гражданском кладбище. Ходершелл, судя по самому звучанию, — старинное англиканское кладбище, его наверняка можно будет рассматривать как церковный погост. Эван вместе с Вэл подъедут на своём «порше» в Лондон и где-нибудь встретятся с Роландом и Мод. «Можно завалиться в мою лондонскую берлогу и оттуда позвонить вашему доктору Пуховер. Берлога расположена удобно, в Сити. А вот Тоби пока придётся остаться в Йоркшире — охранять свой архив и интересы сэра Джорджа…»

— Я, наверное, остановлюсь у тёти Леттис, — сказала Мод Роланду. — Очень милая старушка, живёт на Кадоган-сквер. Хочешь, пойдём вместе?

— Нет, лучше я заночую у себя в Патни.

— Может, мне наведаться к тебе?

— Не надо.

Квартира в Патни, с замызганными стульями и диванами, с кошачьей вонью, — явно не для Мод. К тому же всё там переполнено воспоминаниями о жизни с Вэл, о работе над диссертацией. Мод там не место.

— Я хочу подумать. О будущем. Что делать дальше. Как поступить с квартирой, как за неё заплатить… или лучше съехать? Хочу побыть в одиночестве.

— Ты на меня из-за чего-то обиделся?

— Я должен решить, как мне жить дальше.

— Прости. Но тебе там будет хорошо?

— Не волнуйся. Мне правда надо побыть одному. Всего одну ночь.

25 ноября 1889 г.

Я пишу эти строки, сидя за Его столом в два часа пополуночи. Я не могу уснуть, а он спит последним сном во гробе и уже никогда не шевельнётся, и душа его отлетела. Я сижу среди его вещей — теперь они мои, вернее, ничьи — и думаю о том, что его жизнь, отпечаток его жизни задержался в этих неодушевлённых предметах дольше, чем в нём самом, который был самым одушевлённым, а теперь стал… не могу продолжать, не следовало вообще начинать писать об этом. Мой милый, я сижу здесь и пишу — к кому же, как не к тебе? Мне легче дышится здесь, среди вещей твоих, — перо выводит «тебе», «твоих» с трудом — ведь тебя больше нет, — но в этой комнате ещё жив твой дух.

Вот твоё неоконченное письмо, вот микроскоп и стёклышки с препаратами, вот книга и закладка, но страницы книги — Боже мой, Боже мой! — так и остались не разрезаны. Я страшусь уснуть, Рандольф, я знаю, какие сны мне в этом сне приснятся, [170] У. Шекспир. Гамлет, III: I, 66. поэтому сижу здесь и пишу.

Когда он болел, он говорил: «Сожги то, что не для досужих глаз», и я обещала исполнить его волю. По-моему, в такие дни в нас появляется странная сила и решимость сделать всё, что следует, а если это время упустить, то может оказаться поздно. Р. говорил, что ненавидит наших новейших сочинителей биографий, этих низменных и пошлых людишек, которые жадно рылись в письменном столе покойного Диккенса, чтобы выудить всё вплоть до пустячных записок; что ненавидит Форстера*, который возмутительным образом вторгся в тайны и страдания четы Карлейлей… Р. говорил мне не однажды: «Предай огню то, что живо для нас с тобою, в чём живёт наша память, чтобы ни один перелыга потом не смог наделать из этого праздных поделок». Помню, меня поразили слова Гарриеты Мартино* в её автобиографии, о том, что публиковать частные письма друга — измена и вероломство, всё равно как передать всему свету задушевную беседу, что вели с ним зимним вечером у камина, сидя в одном кресле, ногами к огню. Я развела огонь здесь, в кабинете, и кое-что сразу сожгла. И ещё сожгу. Не позволю стервятникам терзать Р.

Однако некие вещи я не смогу предать пламени. Хоть глаза мои никогда и ни за что не взглянут на них снова, но эти вещи не мои, и не мне их приговаривать к сожженью. А затем ещё наши с Р. самые заветные письма, писанные в те долгие годы, когда глупая судьба не давала нам соединиться… Что мне делать со всем этим? Оставить, завещать похоронить со мною? Но что, если случится измена и мою последнюю волю нарушат? Уж лучше я положу всё это к нему в могилу теперь, чтобы ожидало меня там. Земле — земное.