Антония Байетт - Обладать [litres]

Когда Амур с Психеею возлёг,
Завистницы сказали: ей супругом
Чудовищного змея день явил бы.
Объятая соблазном любопытства,
Зажгла она свечу, и капнул воск
На чресла его дивные, и в гневе
Он жгучем поднялся от сна и скрылся.

Но дайте Силе женщиною стать,
И Сила пострадает. Все мужчины
Взор прячут от Горгоны змеевласой!
Кто шесть собачьих глав оплачет Скиллы,
Прекрасна и таинственна, как ночь,
Была Гекаты дочь, любима богом
Морским, и что ж — теперь одна, в пещере,
Терзает мореходов и стенает…
Кто Гидру пожалеет убиенну?
Или сирену, что поёт столь сладко,
Но в воске уши скроют мореходы,
И незнакомо им её страданье
О том, что в песне страсть её жива лишь,
А поцелуем смертного погубит…
Крылатою, как ветер, Сфинкс была,
Что телом лев, лицом и грудью — дева,
И на горе пред Фивами смеялась,
Искусную загадку задавая
Глупцам, не знавшим, что от Тайны ключ
Так прост — то Человек, нагой и бренный.
Когда ж себя назвал Эдип в отгадку,
Он стал своей допытчицы сильнее,
И в пропасти нашла она погибель,
Из властелинши ставши жертвой Рока.

Кто ж фея Мелюзина такова?
Кто родичи её — Эхидны ль дети
Чешуйчатые, злые, — иль созданья
Добрее, что витают в свете сна,
Прелестные, как Тайна; то дриады,
Иль Дамы Белые, чей вид изменчив,
Подобные улыбкам облаков,
Сулящие дары; небес и моря
Предивные чудовища влекутся
На зов людской тоски, не чинят бед
И тают в свете трезвом, им погибель
Самим сулит влеченье к нашим стенам,
К мерцанью очага и к нашим душам…

Осмелюсь ли начать я мой рассказ?
Затрону ль волшебство и рок в сей песне,
В небезопасный, теневой предел
Помчась? О Мнемосина-титанида,
Дочь Геи и Урана, муз всех матерь,
Чьё обиталище — не светлый храм,
А запертая черепа пещера,
Мне помоги! — О Память, что связуешь
Моё столь современное сознанье
С сознанием тех дней далёких, древних,
Когда ещё дремали все Истоки
Людского рода и когда созданий
Невидимых и видимых явленье
Не совершилось, — О Источник речи,
Дай мудрый мне язык и поведенье,
Чтоб, от камина отлетев во тьму —
Тьму внешнюю, суметь благополучно
Вернуться в христианское жилище!..

Меж долом и меж Солнцем, верно, есть
Согласье тайно-дивное. Лишь Солнце
За облако сокроется, курчавый
Весь этот вереск (коего два вида —
Лиловый и чуть розовый) — тускнеет
И мнится скучной, грубою одёжей,
Облекшей торф, кремнистые прогалы —
Весь дол до самых гребней каменистых.
Но стоит Солнцу выглянуть с улыбкой,
Как мириады вспыхнут огоньков
От веточек, цветков и от зернинок
Слюды в камнях, что скрыты под водою
Янтарных луж средь торфа, — ожил дол,
Ответно улыбается. А после
Дождя взойдут живые струйки пара
И примутся резвиться и играть,
Как волны возле берега морского,
Иль как — пастух какой-нибудь сказал бы, —
Как жеребята на муравнике, иль гуси
В воздушном гоне. Так разнообразен
И так един дол этот вересковый…

Но ехал он, ни вправо не глядел,
Ни влево, в тёмном облаке бесчестья.
Та ярость, с коей гнал большого вепря,
Была жива, но помнилось в тумане:
Рогатину занёс он — зверь отпрянул,
И злой удар достался Эмери,
Сородичу его и господину!..
Перед его усталыми глазами
Кровавая завеса билась, с ней
В мозгу стучало: голову сложить —
Вот средство от беды непоправимой!..

Меж голых двух утёсов конь ступил
На узкую тропинку, чьи откосы
Обглажены ветрами и одеты
В черничник, в можжевельник. Здесь по стенам
Вода сочилась, бурая от торфа
И чёрная от сажи травопала
Старинного. От поступи коня
Ссыпа́лась галька с тропки вниз куда-то.
От камня хладом веяло. Шёл путь
Всё у́же и извилистей, наклонней.
Сколь времени спускался, он не ведал.
Но вот, сквозь крови пелену, усталость
Безмерную, он понял вдруг, что долго
Уж слышит звук воды, неверный, дальний,
Что, видно, долетал на крыльях ветра,
Как музыка, то громче, то слабее…