Юрий Нестеренко - Комбинат

Николай вошел внутрь (пол беседки скрипнул) и опустился на скамейку рядом с Карловым — по другую, конечно, сторону от Джульбарса, но пес все равно предостерегающе зарычал и успокоился лишь тогда, когда хозяин положил руку ему на холку.

— Джульбарс, значит, — кивнул Николай, не зная, с чего начать. — Почему вы его так назвали?

— А как я должен был его назвать?

— Ну… как-нибудь пооригинальней. Кошка Мурка, корова Зорька…

— Оригинальность не входит в число задач служебной собаки, — холодно отрезал Славест. — Оригинальность, вообще, службе только помеха.

— Хорошо-хорошо, — поспешно отступился Николай. — Это ваша собака и ваше дело. Давайте лучше поговорим о моих делах.

— Прежде всего, — сказал Славест, — я хочу взглянуть на ваши документы.

Николай, мысленно вздохнув, протянул ему свое журналистское удостоверение. Старик повернулся правым боком к решетке, поднося раскрытую книжицу к свету, и, хотя она отчасти загородила его лицо, Николай различил впалую, тщательно выбритую щеку с резкими вертикальными морщинами вдоль носа и рта и крупную, как напившийся клещ, коричневую родинку на скуле. Карлов изучал документ, наверное, целую минуту, затем протянул обратно.

— Почему вас интересует Комбинат? — спросил он.

— Подобные вопросы — к моему главному редактору, — ответил Селиванов, убирая удостоверение. — Я просто выполняю редакционное задание, — старик молчал, и Николай добавил: — Возможно, главный решил, что мы слишком сконцентрированы на столичном бомонде, политическом и не только, и уделяем недостаточно внимания положению дел в провинции. Во всяком случае, уж никак не по заданию ЦРУ или там Госдепа США, если вы это имеете в виду. Хотя, кстати, Госдеп — это всего-навсего Министерство иностранных дел, а не какая-либо спецслужба, и я не понимаю, почему нынешние американофобы так его боятся.

— Я знаю, что вы антисоветчик, — произнес Славест — Как и вся ваша газета, несмотря на ее название и происхождение.

— Я тоже не в восторге от нашего названия, — согласился Николай. — Но что делать, это раскрученный бренд.

— Вот-вот. Паразитируете на том, что было, как вы выражаетесь, раскручено при советской власти, для того, чтобы ее ругать. А сами что при этом создали? Ничего!

— Это, положим, неправда, — произнес Николай подчеркнуто ровным тоном. — Как раз в области журналистики и вообще масс-медиа создано очень немало. Смотрел я тут ваш канал «Ностальгия», это ж тоска смертная…

— Да уж, голых девок не показывали, — ехидно заметил Славест.

— Скажите еще, что в СССР секса не было, — не сдержался Николай. — Я от всякой пошлости и похабщины, положим, тоже не в восторге. В том числе и когда подобное публикует моя газета, на что я, увы, не могу повлиять. Но, между прочим, СССР был мировым лидером по числу абортов. В 1965 их было сделано пять миллионов шестьсот тысяч — абсолютный мировой рекорд, при том, что Советский Союз был страной отнюдь не с самым большим населением. В разные эпохи в СССР прерывалось от двух третей до трех четвертей всех беременностей. По уровню разводов СССР тоже был в числе мировых лидеров, несмотря на все разбирательства личной жизни в парткомах и месткомах, а уровень изнасилований в восьмидесятые годы был в два с лишним раза выше, чем сейчас. Это все данные из открытых источников, я могу подтвердить их ссылками. И это, — с умыслом добавил Николай, — лишь в явном виде. Случаи, когда, скажем, начальники принуждали к связи подчиненных, вообще учету не поддаются…

Намек достиг цели — Славест, изготовившийся, кажется, возражать, молча закрыл рот. Впрочем, целью Николая было не поставить его в неловкое положение, а добиться от него содействия, поэтому он продолжил примирительно:

— Так что замалчивание проблемы — это не способ ее решения. Я не хочу сказать, что нашу газету не за что критиковать, но, по крайней мере, сейчас нас покупают и выписывают добровольно, а не в порядке комсомольско-партийной обязаловки. И, соответственно, действительно читают, а не отправляют прямиком из почтового ящика в мусорный. Я не буду притворятся, что разделяю ваши политические взгляды, но свою задачу я вижу в том, чтобы писать правду, а не заниматься пропагандой в какую-либо сторону.

— Притворяться не надо, — ответил Славест. — На притворщиков я за свою жизнь, слава богу, насмотрелся. Лучше уж честный враг.

— Ну опять вы рассуждаете в терминах врагов…

— Потому что жизнь есть борьба, — отрезал Карлов. — На всех уровнях. Видовая и межвидовая, классовая и внутриклассовая. Жизнь одного — это всегда смерть другого. Это диалектика. Объективный закон бытия, начиная с одноклеточных. Ты или хищник, или падальщик. Или жертва. Марксизм эту борьбу не отменяет. Он лишь выводит ее на новый уровень. Жертвы неизбежны в любом случае. Но они могут умирать впустую, от водки и наркотиков, от болезней и старости — а могут гибнуть ради высокой цели…