Иржи Швейда - Авария

Вдруг все случившееся сегодня представилось Камилу дурным сном. Мучительно захотелось стряхнуть его, освободиться, как от зимней спячки, разобрать гору писем, накопившихся на столике для корреспонденции, снять трубку телефона.

— Технический директор, товарищ Цоуфал, которого дома я называю папой! Завтра я начинаю плановый ремонт ветки бензопровода, к сожалению, это продлится минимум неделю. Объективные трудности, как вам известно, нехватка людей, да и конструкторская плюет на нас. Ну, а если авария, то у вас, конечно, все наготове. Так бывайте, генерал Цоуфал. Не поминайте лихом!

Да, не поминайте лихом! Через несколько дней соберется дисциплинарная комиссия, потом комиссия по ликвидации убытков, меня разнесут в пух и прах. И там и тут председательствует мой отец. Этот раздраконит меня больше всех, потому что мое место в отделе — своего рода олигархия, разумеется, без ведома заместителя Цоуфала, он и понятия не имел о том, что влиятельные люди сразу вставали на задние лапки, узнав о моих родственных отношениях со вторым лицом на заводе. Я для него как бельмо в глазу. Ну и пусть, мне двадцать семь, и на химзаводе свет клином не сошелся. Наполню бак, возьму две канистры и вжик — махну хотя бы в Кошице. Так что, адье, папенька, незадачливый Тарас Бульба.

— Ну шевелись, шевелись, тебя одного мы ждать не будем! — Нетерпеливый отцовский окрик вдруг вывел его из задумчивости, Камил без отговорок быстро оделся и следом за отцом вышел в надвигающиеся сумерки.

Перед зданием их ждал газик, в кабине сидел шофер, которого Камил помнил с детства. На заводе шофера никто не называл иначе как «правая рука», а отца — «генерал» или «начальник». Они все на «ты», эти седовласые ребята, ухмыльнулся Камил, поздоровавшись. И куда это все катится? — колотят они себя в грудь. А вот мы, мы после оккупации собирали завод по частям. От него камня на камне тогда не осталось, и все-таки не прошло и трех месяцев, как мы дали первую тонну бензина. Прекрасно, подумал Камил, никто твоих заслуг у тебя не отнимает, но к чему сравнивать вас со мною или с нами, с теми, кто родился, когда вы гнали первый деготь из бурого угля. Просто вам хотелось самоотверженно работать, красоваться в книгах почета, отражающих двадцатисемилетнюю историю завода, и коллекционировать знаки отличия за трудовую доблесть. Мне такого ореола не дождаться. После этого скандала — никогда не дождаться. А для того, чтобы вам завидовать, я здесь не останусь.

И вот мы снова пробираемся по затопленному западному склону, нашпигованному трубами и пропитанному бензином, как губка. Аварийные бригады меняются каждые восемь часов, а мы остаемся. Хлоуба с отцом — из-за своих седин, они здесь как дома. Я — чтобы предотвратить самое худшее и пасть, по возможности не запятнав более свой щит.

Сегодня Пешл в «Гневине» рехнется, когда Радек передаст, что я не приду ни сегодня, ни завтра и ни в воскресенье, а может, уж и никогда. Радек жертвует сном ради завтрашней сверхурочной смены, лишь бы не подвести Пешла. Он, может, самаритянин? Нет. Резервуар энергии.

Да, работы много. Все тяжелые части нужно сварить и смонтировать в главных ремонтных мастерских, а здесь только осторожно собрать. Без единой искры, никакого бацанья молотом при завинчивании болтов, только чистая и тонкая работа. Это я умею. Наверное, из меня вышел бы приличный слесарь.

Белое мертвенное сияние холодных ламп дневного света может свести с ума. Пламя обоих факелов лижет темный небосвод, рождая страшное впечатление, что каждую секунду оно может перекинуться сюда. Этот третий факел был бы чудовищен. Лучше уж ни о чем не думать и вкалывать. Всю ночь и всю субботу, потому что, пока не появится Рамеш, отец не позволит передохнуть.

Умиротворенная и довольная Здена сидела с матерью за кухонным столом. Все перевернулось в этом доме, подумал Камил, увидев их вместе. Самое большое несчастье в моей жизни, собственно, привело к миру в семье. Если не считать нас с отцом. Мы теперь заклятые враги. Всем приходится разлучаться, только лучше бы по-хорошему.

Склонившись над постелькой спящей Дитунки, Камил признал, что семейное примирение распространилось и на него. Здена простила. По крайней мере — на время. Это был единственный счастливый миг за последние дни, и он так хотел бы насладиться им, но предала усталость. Несколько дней, предшествовавших примирению, как бы слились для него в один. Он желал бы бесконечно бодрствовать, однако мозг уже не подчинялся воле, и Камил провалился в сон, как в обморок.