Аркадий Сарлык - Ухожу и остаюсь

Нет, этого было предостаточно, больше не надо!..

Он шагнул в тамбур и приоткрыл наружную дверь. Вон она переходит через рельсы, близоруко глядя под ноги — очков упорно не носит — и с неуклюжей грациозностью держит сумку с неизменным кефиром перед собой, словно защищает ею грудь и живот.

«Да кому ты больно нужна!» Ему вспомнилось, как Олег Евгеньевич ворчал в его присутствии, с брюзгливым недоумением ощупывая ее худые плечи: «Кому ты нужна такая? Только голодная собака бросается на кости…»

Если уходить, то это следовало делать немедленно. Но шальная, шкодливая мысль уже залетела…

Алексей попятился в мутный, пятнадцативаттный полумрак подъезда, одним махом, через шесть ступеней взлетел на площадку, щелкнул выключателем. На ощупь вернулся в подлестничный закуток, затаился.

Сейчас и он убьет двух зайцев: во-первых, все же попрощается, во-вторых, обставит прощание в виде пусть не самой изысканной, но — шутки. Лучше фарс, чем мелодрама. А если она смертельно обидится? Тем лучше. А все-таки страшно интересно, как она…

Хлюпнула внешняя дверь. Алексей придержал дыхание, судорожно всматриваясь в черноту: как бы не ошибиться да не затащить под лестницу кого-то из соседей — какого-нибудь старого ветерана или вторично «мать троих детей»…

Вот и ближняя дверь приоткрылась, пропустив из тамбура даже не свет, а тень света и легкий, как всхлип, Аленкин вдох. Испугалась!

Помедлив несколько секунд, она распахнула дверь, намереваясь пулей проскочить темное пространство. Но едва тонкий силуэт обозначился перед ним, как он уцепил ее за рукав пальто и потянул к себе.

Алексей ожидал чего угодно, но только не того, что произошло: она с невероятной, нечеловеческой силой рванулась из его рук, и подъезд снизу доверху, от закутка до чердачных перекрытий наполнился захлебывающимся, леденящим кровь воплем:

— A-а, а-а-а, а-а-а-а!!!

— Алена! А-ле-на!.. Але-на!..

Алексей, на все лады крича ей в ухо ее имя, попытался зажать ей рот, но не смог найти его на бешено вращающейся маленькой голове. Тогда он ее отпустил, и она с непостижимой скоростью, не прекращая визжать ни на секунду, кинулась вверх по лестнице. Он бежал следом за ней до второго этажа и там увидел ее безумное лицо с белыми, слепыми от ужаса глазами, обезображенное чудовищным, раскоряченным ртом, в середине которого бился почему-то загнувшийся кверху острый, как скорпионье жало, язык, ужаснулся и ринулся вниз. Прежде чем выскочить из подъезда, он еще расслышал вверху стук открывавшейся настежь двери, испуганный бас Олега Евгеньевича, но все заглушала несмолкающая живая сирена.

Сеял осенний мелкий дождичек. Но временами водяная пыль становилась колючей и холодной — шла полоса ледяного ветра. Зима была где-то не за горами, а за домами.

Алексей шел домой, еле волоча ноги, он был разбит и опустошен. Прошел через арку в свой двор-колодец. Опасался, что у его двери опять сидит и курит эта зануда Наталья, славная девчонка, повадившаяся к нему за «умом-разумом», хотя сама не глупей его будет. Вчера: «Здравствуйте! Как поживаете, маэстро?.. Вы принимаете? Вот, возвращаю „Тайное свидание“. Жуткий сюр, правда? Эта история тебе ничего не напоминает?» Она почему-то уверена, что Алексей прочитал все свои книги. Ему не хочется ее огорчать. «„Тайное свидание“? М-м-м… А что, по-твоему, оно должно мне напоминать?» — «Сразу две вещи: Кафку и — не будешь ругаться? — наши отношения. Верно ведь? Из живого теста он лепит что-то похожее на человека… Согласись, что Абэ — совершенно японский Кафка!..»

Слава богу, во дворе пусто. Алексей постоял под собственными темными окнами, попытался представить, как будто это не он, а кто-то другой стоит — все кричит, зовет его, произносит вслух его имя, раз за разом, день за днем, год за годом, а мелкий дождь густеет и превращается в мокрые хлопья снега, заваливающие толстым слоем двор-колодец, и только этот пятачок, где он стоит, остается всегда теплым и сухим…

Алексей прошел черным ходом — длинным извилистым коридором, выходящим прямо к скверу. У сквера было элегическое название — Тихий сквер. Там, из «своей» телефонной будки, в которой тошнотворно пахло мочой («скоты, сквера им мало»), он позвонил.

Минут пять вслепую крутил диск. Палец знал номер на ощупь. Вывалился из будки, чтобы отдышаться, и, набрав воздуха, нырнул обратно. С тем же успехом. То, что номер был долго занят, еще ничего дурного не означало. Скорее, наоборот. Вся семья, кроме матери, неисправимые телефономаны. Сначала, в лучшие их с Аленой времена, когда Алексей полноправным гоголем поднимался к ним в квартиру, его умиляла эта трехсменная телефонная вахта. Особенно когда телефоно-спектакль устраивал Олег Евгеньевич — актер с качаловскими замашками. Потом пришло раздражение. А теперь, проведя в этом зловонном стакане немало часов, пытаясь пробиться сквозь семейную «службу связи», он — вполне законченный телефононенавистник…