Елена Стяжкина - Розка (сборник)

И теперь, когда Риты не стало, я ощущаю грусть и нехватку. Ее умение прикидываться было совершенно феноменальным. Но кроме грусти и нехватки еще я почему-то чувствую облегчение. Не знаю, хорошо это или плохо.

Я пишу мужу письмо про Аристотеля. «Он нуждается в воде. Если ты забудешь, он погибнет. Он пьет «Моршинскую», пол-литра будет достаточно. Прошу тебя, сделай это, иначе мы его потеряем». – «Может, заказать для него «Эвиан», не будем мелочиться ради святого?» – отвечает муж.

Не будем, конечно, не будем. Но «Эвиан» – это слишком.

Там, дома, куда я никак не могу вернуться, у меня было много цветов. Я покупала им красивые разношерстные, если, конечно, у них может быть шерсть, горшки. Не в стиль квартиры, а в характер. Кому-то из моих цветов нравилась лаконичная глина, кто-то настаивал на ярко-желтых кашпо, некоторые аскеты предпочитали прозаический пластик. Себе дороже было бы с ними спорить.

Лилия умерла первой, потом погиб кактус и его друг «декабрист», чуть позже замерз и выпал из горшка лимонник. Они не так чтобы сильно скучали по мне. Просто когда ударной волной выбило окна, им стало очень страшно. Они умерли от отчаяния. Не все, была жива и даже цвела китайская роза, угрюмая неразговорчивая орхидея тоже собиралась меня дождаться. Монстера еще, крепкий орешек – «тещин язык», хрупкое дерево бонсай… Я их бросила, но они меня – нет.

Аристотель, купленный в Киеве, был, наверное, актом предательства. Мне надо было научиться достойной скорби и больше никогда не заводить цветов. Во всяком случае до тех пор, пока те – еще есть, пока те – ждут меня дома. Но он случился, этот нелепый Аристотель, настоящее имя которого я так и не прочитала в его паспорте. Он случился, и ему уже совсем не досталось любви, зато присказок: «я познакомлю тебя с орхидеей, вы понравитесь друг другу» он наелся или напился с лихвой.

Он – последыш, заменитель, копия, иллюзия. Но я вижу себя – с ним, с Аристотелем под мышкой, с чемоданом еще – вижу себя, стоящей на пороге квартиры, в которую…

Этих слов нет. Не получается. Ни запаха, ни звука – ровно ничего. В нем взрывы яростного стыда, видимые только под микроскопом плоские клетки горя, голоса, которые монотонно шепчут: «люди теряют людей, детей, твои цветы – это такая пошлость». Пошлость. Плоскость. Молчание. Бегство.

В той точке, где меня уже нет, появляется парень: «Я – Игорь. Один сын у матери. Один сын у матери. С ума они сошли так говорить. А если бы нас было пятеро, то цена вопроса была бы ниже? Сдох Игорь и хрен с ним, еще четыре штуки есть? Вот что за люди? Убил бы за этого «одного сына у матери». Убил бы. Думаешь, у меня посмертный травматический синдром? Гы-гы-гы, пацаны, слышите, что я только что придумал? Эй…»

Пацанов не вижу. В точку, где меня нет, они приходят редко и только по одному. Погибший в аэропорту Игорь. Командир с позывным Балу из-под Дебальцево. Шутник из-под летнего Счастья, из летних, четырнадцатого года, боев. И Слон – разведчик, а потому место его гибели – военная тайна.

Я не боюсь их слушать и видеть. Это они в точке «нет», хватают меня за волосы так сильно, что вырывают пряди с корнем и скоро не останется ничего для покраски. Хватают так сильно, что я не успеваю превратиться в прах, а начинаю плакать навзрыд, а плакать – это…

«Эй, эй ты, – смеется Игорь. – Один сын у матери. Знаешь, я тут трех девчушек встретил. На выходе к вам, прям на самом выходе – в задуме, кому достаться, их поймал. Хорошие девки. Будут красавицы. Вот увидишь. А главное, добрые. Такие, как надо. Попросил, чтобы к маме моей приписались. Чтобы родились у нее и ни у кого больше. Ей сорок два года всего. И что? Что ты думаешь?»

«Я думаю, что они уже родились, да?»

«Да, – улыбается он. – Но загнать мамочку в постель – вот это был труд. Не потому что я буду подглядывать за ними с папочкой. А потому что секс, конфеты, смех, теплые руки, духи, яркие шарфы – это же все предательство. Это все – вычеркнуть и больше никогда. Повеситься, сожрать таблеток, не дам губам двигаться в сторону улыбки, ослепнуть и не видеть солнца, самоликвидироваться, чтобы встретить нас тут и обнять. Я тоже хочу ее обнять. Но не такой ценой. Пусть сначала вырастут девки, пусть будут свадьбы и внуки. Пусть она еще насмеется, наготовится, наспится и наплавается в море. Я хочу обнять ее здесь старой и счастливой. Такой короткий чтобы у нее был «бамс», без больниц и болезней. А потом сразу я и сразу обниматься. Я все время говорю ей: «Живи. Не носи черного, носи синее и желтое, танцуй, не надо моих годовщин и моих дней рождений, я уже вырос, не надо фотографий. Пусть та, что стоит – я первоклассник, – и стоит себе. Не надо длить, чего не случилось, я говорю ей: «Живи, живи, пожалуйста, дыши, занимайся йогой, смейся громко, выключай утюг, иначе будет пожар, бегай, если хочешь, бегай, сейчас модно готовиться к марафонам. Живи… И ты – тоже. Ты мне не мать, но и Аристотель – не заменитель. Ясно?»