Игорь Родин - Совесть палача

— Что, Илья Фёдорович, — прервал я тишину, немного смазанную плеском грязной мыльной водицы. — Есть у тебя какое-нибудь последнее желание ко мне?

Тот замер, остановив поднятые руки ладонями на макушке. Не поворачиваясь, глухо прогудел:

— Покажи мне решение комиссии.

— Непременно, — сказал я и с сочным хрустом, рассёкшим и плеск, и сопение, и посторонние шорохи, как сабля, взвёл курок.

Вот тогда Дубинин, наконец, спёкся. При этом звуке, который ни один человек в его положении не спутает ни с чем, он ощутимо вздрогнул, будто его судорогой свело и одновременно током дёрнуло. Перестав натирать своё белое тело, он, как был, в пенных наростах, медленно повернулся ко мне лицом. Мыло с глухим звуком ударилось о скользкую резину пола, выскользнув из безвольно повисшей руки. А повернувшись окончательно, он увидел прямо перед своим носом огромное чёрное дуло пистолета, направленное ему в лоб. И задним фоном за ним мою довольную улыбку. И азартные блестящие глаза бессердечных злых зрителей, жаждущих зрелищ, крови и мяса.

Получилось эффектно, даже лучше, чем я ожидал.

Последние крупицы уверенности вместе с мыльной пеной, подхваченные душевым водопадом прокатились по белой коже и смылись в слив. А изнутри по венам и артериям уже растекался адреналин, нарушая весь баланс, срывая плотины здравого смысла, руша бастионы упрямства, подмывая стены уверенности, гоня на гребне мутный пузыристый коктейль из страха, паники и ужаса. А в глубине потока уже юркими длинными рыбками сновали первые, только формулирующиеся в звуки слов мысли о пощаде. Гордость, гонор, гордыня, дырявыми, проеденными коррозией смертного страха шаландами, безвозвратно уходили на дно сознания. Их крысами покинули все многочисленные «понты». Мне даже показалось, что Дубинина сейчас разорвёт от внутреннего давления, как глубинную рыбу, извлечённую на свет божий. Теперь он стремительно багровел телом, а лицо так и осталось висеть над ним отдельно запачканной мухами луной. И краем глаза я заметил, как его тёмный, бурый член немного приподнялся. Видимо, кровь искала все свободные каверны.

Настал момент истины.

Глядя ему в ставшие круглыми, карие глаза, дополнительно залитые расширившимися зрачками, я свободной рукой вытащил из кармана бумагу. И показал ему издалека, так, чтобы он не смог сразу всё рассмотреть. Тем более, натекшее мыло заставило его сощуриться, сбивая фокус.

— Теперь ты видел всё, что хотел! — сообщил я. — Твоё последнее желание выполнено.

А он вдруг шагнул, стараясь уловить смысл написанного. Пистолет упёрся ему в лоб, а выросшие из-за моей спины, как по волшебству, многочисленные руки, будто я стал вдруг аватарой Шивы, мгновенно ухватили его, фиксируя и пригибая к полу. Под ногами было скользко, и Дубинин не удержал равновесия. Он шваркнулся вниз, успев подставить ладони, поменяв позу на партер. Руки сотрудников любезно приподняли его, придавая красивое и закономерное, по их мнению, положение, стоя на коленях. А я убрал бумагу обратно, так и не дав ему разобраться в мелком печатном тексте. Пистолет всё ещё упирался ему в лоб, оставляя красные кольца на белой коже.

— Молись, — коротко посоветовал я Дубинину.

И он всё же разомкнул через силу сведённые уста, только вылетела оттуда не молитва.

— Н-н-н… — заблеял он, почему-то став сильно заикаться. — Н-н-не… Н-н-ет! Н-н-нет!!

Тело его, плечи, сиськи, щёки вдруг мелко затряслись. Глаза, не смотря на щипавшее мыло, вперились в меня. Вибрация передалась пистолету, и я только чуть прижал спусковой крючок, заканчивая ломать затянувшуюся, но удавшуюся комедию. В мгновение оглушительной тишины «Наган» звонко щёлкнул осечкой. А Дубинин дёрнулся так, словно его одновременно зажало в молотилке с колючей проволокой, по которой пустили ток, а в задницу въехал раскалённый лом на половину длины.

Он тонко, по-птичьи вскрикнул, невольно откидываясь назад, удержал равновесие, но упустил мочу. Из напряжённого члена хлестанула струйка, и я едва успел отскочить в сторону и назад. А он всё стоял на коленях в позе смертельно раненого, но не сдающегося героя, а из его ствола всё била и била в коридор моча. Просто скульптура «Писающий мальчик», спустя года, версия два-ноль! Потрепала мальчика жизнь! Превратила в ссущегося борова.

Остальные тоже успели податься назад, хоть я и толкнул кого-то спиной и плечом в грудь. И все заворожённо смотрели на это действо. А Мантик, как истинный слуга храма Эскулапа и почти что личный друг Гиппократа, успел констатировать очевидное: