Игорь Родин - Совесть палача

— Знаешь, что, Сергей, — сказал я ему, когда мы поднялись из подвала. — Тут кроме Дубинина, ещё на Иванова «похоронка» пришла.

— Его в расход? — уточнил деловито Манин.

— Да. Хоть я бы сделал наоборот. Поменял бы местами с Дубининым.

— Какая разница? — пожал плечами доктор. — Завтра думаешь собирать команду?

— Нет. Не завтра точно. Я вот думаю, пусть хоть этот поживёт ещё немного. Неделю или две. А, может, и три. Вроде новых писем в течение следующего месяца не должно прийти, так что можно нам и перерыв устроить. Всё спокойнее жить. И нам, и им, и всем. Так что ты расслабься, я сообщу заранее за неделю, когда решу его «исполнять».

— Хорошо. Вам виднее, товарищ полковник.

Мы как раз подошли к КПП, когда оттуда выскочил вопреки инструкции смотрящий контролёр и позвал меня внутрь. Что-то там он интересное увидел в мониторах. Я сперва для порядка приказал отсмотреть материал из тех камер, которые было должно выключить на время экзекуции. Здесь всё было в порядке. Оказывается, просто отрубить их не давала хитрая система защиты. Однако сметливые контролёры сумели обойти её гениальным и простым способом. Они просто выводили звук и яркость в ноль, камера писала, но на выходе шла чёрная глухая картинка. И хронометраж сохранялся, и информация не фиксировалась. Хитро. Цепь замыкается на себя, змея кусает свой хвост. Приказ дал я, контролёр обязан исполнить. Кто виноват? Контролёр! Но наказывать его должен я. А я не буду это делать. Схема работает. И Калюжному долго придётся пыхтеть, чтобы найти ко мне те точки приложения, когда придётся снимать ответственность с ничтожного исполнителя моей воли и взгромождать её на себя. Утрись, Андрейка!

Вот так вот!

Но позвал меня наблюдатель не за этим. Оказывается, уже четверть часа на мониторе, показывавшем убранство одной из камер смертников, её обитатель проявлял странную активность. Он встал напротив глазка с микрофоном и методично взмахивал руками, то и дело повторяя:

— Позовите мне начальника колонии! Я хочу поговорить!

Этим странным семафорщиком оказался Кузнецов. Убийца детей. Странно. Я первый раз видел, чтобы смертник сам вызывал на беседу меня, страшного въедливого мучителя, копателя правды, искателя раскаяния, добытчика вины, старателя осознания, и, если проникнуться, дарителя благодати и лёгкого перехода в загробный мир.

— И что он хочет? — уточнил я, имея в виду, что тот сформулировал некие конкретные просьбы или требования.

— Просто встал, когда вы уже спустились в подвал, и начал «маяковать», — пояснил контролёр.

— Больше ничего не просил?

— Никак нет.

— А как он узнал, куда надо смотреть и кричать?

— Не знаю…

Отлично. Я сам не знаю, куда Калюжный вмуровал свои «хитрые глазки», а этот незаметный невзрачный убийца без проблем и верно, мигом обнаружил ухищрённо упрятанный гаджет. Теперь и я удосужился распознать, откуда ведётся съёмка. Глазок стоял рядом с лампой, в потолке. Разумно. Свет не даст разглядеть неровности потолка и заметить странный скол. А яркость и контраст всегда можно скорректировать дистанционно. С этого места как раз получается круговая панорама всего пространства камеры. И теперь это пугало стоит в центре композиции и машет крыльями, монотонно бубня: «Я хочу поговорить!». Соскучился он по общению, пряник печатный.

Хоть его идеи и показались мне оригинальными, я не думал, что от общения с таким типом, получу хоть малую долю того, что получал раньше от таких зубров, как Афанасьев или Бондаренко. Вот там была высокая игра. А этот унылый маньяк детоубийца просто будет теперь серо ныть про глобальную несправедливость и необратимую тягу к разрушению, лишавшую его воли и заставлявшую справляться с теми, кто не может дать сдачи. Мерзость. Да и Сергий о нём отозвался, как об упёртом и настырном. Такие любят говорить сами, но уводят беседы в дебри сентенций, начинают разводить тонкую ироничную софистику или открытую прямую демагогию. И если язык подвязан, спорить с ним можно часами, а он будет юлить и уходить от прямых простых ответов. Вот если ему в печень зарядить, тогда разговор может наладиться, но это уже не высокая игра, а передёргивание.

И я стоял и сомневался, идти к этому типу или «забить» и «свалить» домой. Рабочий день уже скатывался к часу «икс», когда все стоят на низком старте в ожидании хлопка к началу гонок по выходным. С одной стороны настроения не было. Дубинин не сбил мне моё равновесие в деле убаюкивания совести, ведь я не казнил его, а просто наказывал в меру своей фантазии. И не вылупила совесть свои жёлтые глаза, ведь после казней её такими штучками не удивишь и не впечатлишь. С другой — не было и особого желания. Опять же по причине того, что мой внутренний вампир напитался и ещё не растратил сытости. А Дубинин дополнительно налил его пусть не первосортной чистой артериальной кровью истинного раскаяния, но зато досыта мутной бражкой венозного кумыса животного страха. Для сытого вампира и такой суррогат пойдёт.