Игорь Родин - Совесть палача

— А зачем к ней ехать?

— Так она, для пущей надёжности, меня там, у себя, прописать хочет! У неё ж дочь — «наркоша» конченая. Так вот она подстраховывается, чтобы та не оспаривала завещание. Саму её она ещё раньше выписала, когда та замуж вышла. Она тогда к мужу прописалась. А потом они начали «колдырить», пересели со стакана на иглу, «сторчались», хату разменяли на «подселёнку» и понеслось. Та к тёткиной сестре обратно, мол, пусти нас жить. Её-то с мужем соседи гонят! Они ж прям в комнате притон организовали. Сестра упёрлась. Так и воевали. А теперь она вроде как помирать собралась, про меня вспомнила. Если доча в хату ворвётся, считай — пропало лето.

Я поднял свой хайбол с ароматным «чаем», Петя подхватил пробирку прямой высокой стопки.

— Будем! — предложил он и закинул в себя первый «полтинник».

— Будем! — согласился я с ним полностью, и отхлебнул половину своего «колдовства».

— Вот! — захрустел солёным уксусным огурчиком Петя. — Я уже отсюда выписался, теперь к ней заеду, там пропишусь. Она помрёт, квартира — мне. Я её продам, эту продам, потом в новостройке «трёшку» купим!

— Нормальный вариант. А с риэлторами там, с юристами обсуждал? Не попрёт тебя дочка через суд? — я накидал на срез батона буженины и салями.

— Пусть судится. У неё теперь шансов нет. Она — асоциальный элемент, а я положительный отец семейства.

— Но это же не за один день делается? Ты что, отпуск взял?

— Да какой там! Просто сейчас пробел в рейсах, успею обернуться. А потом, через неделю я еду в столицу, груз повезу.

— Ясно.

Петя подрабатывал на собственной фуре. Был привязан к нескольким торговым фирмам экспедитором. Не то чтобы настоящий дальнобойщик, скорее наоборот. Штрейкбрехер. Брался за дёшево, но часто за то, от чего отказывались уважающие себя реальные «дальнобои». Трудолюбие и всеядность помогли ему в короткие сроки обставить квартиру, одеть жену, себя и детей, приобрести собственный «Дэу Нексия» и отремонтировать грузовой «КамАЗ» и кухню. Вернее, отремонтировал он всю хату, а кухню всё никак не мог закончить до последнего. Судя по тому, что я сегодня там увидел, осталось ему совсем немного.

— Ты-то сам как? Вижу, порозовел с прошлого раза. Всё наладилось? — Петя раздобрел, водка мягко прокралась через стенки желудка в кровь и молекулы спирта, как конница батьки Махно, лихо оседлав эритроциты, понеслись брать станицу — мозг.

— Да. После «исполнения» того маргинала я успел много с кем переговорить. Даже с батюшкой прояснил некоторые вопросы. И вроде нашёл способ обрести гармонию. Тут главное — найти себе надежду. Она, как бабочка или светлячок порхает в кромешной оголтелой тьме серых будней, и надо просто бежать за ней, понимая, что счастье не в конце дороги, а в самом движении.

— О, я вижу, «вискарь» уже долбанул в голову? — ухмыльнулся Петя.

— Ты давай, начисляй, не вовремя выпитая вторая это потерянная зря первая!

— Я сам себе не могу!

— Чтоб ты без меня делал!

Я налил ему в стопку.

— Люблю мелких подхалимов! — пошутил Петя.

— Надо же кому-то ухаживать за убогими! — парировал я. Да, ещё батюшка говорил, что надо молиться, каяться и любить людей.

— И всё это одновременно, жонглируя мячиками и сидя на велосипеде! — довёл мысль до абсурда Петя, «замахнув» свою стопку.

— Вот ты любишь кого? — не стал спорить я.

— Ну да, — Петя задумался. — Жену, детей…

— Ага, скажи ещё, баб всяких случайных.

— Нет. С теми я просто балуюсь. Вот тётку люблю. И маму с папой, хоть их и не помню особо.

— Так вот, любить тех, кто нравится или кто сам любит тебя, это не та любовь, которая ведёт к спасению. Любить надо всех, даже незнакомых, даже тех, кто тебе совсем неприятен. Любить, как себя самого.

— Даже Гитлера? — в своей парадоксальной манере брякнул чуть закосевший и от этого на порядок расширивший горизонты сознания Петя.

— Ты не утрируй! — я немного сбился. — Даже Гитлера, если на то пошло.

— Иди ты сам на «то»! — Исаев голодно вгрызся в свой бутерброд с ветчиной, сразу хищно откусив половину, потом, чуть прожевав, добавил: — Не выноси мозги, Глеб! Не начинай мне-то хоть тут пургу мести про любовь. У меня выходной! Я хочу расслабиться! Давай о приятном!

— Да давай! Кого со двора нашего или из класса видишь? — я допил вторую половину виски с колой и намешал себе ещё порцию.

Настроение у меня было хорошее. Я будто перешёл в режим ожидания, зафиксировался на время в стабильно добром расположении духа. Даже засыпать стал спокойно. Нет, мой лев никуда не делся, и каждый вечер вспрыгивал на свою тумбу. Но стал какой-то вялый, больной. Шерсть совсем потускнела, вылезла неопрятными клоками и сыпалась, как при линьке. Грива свалялась, повисла кривыми сосульками. Жёлтые глаза утратили живость и интерес. Он моргал и прижмуривался, иногда отворачивая морду и зевая. Понял, наверное, что я почти нащупал тропу, вот и делал вид, что заскучал. Я заставил его нервничать, а он избрал тактику обмана. Сделав вид, что я ему стал почти безразличен со своими поисками смысла и дороги к спасению. В такие спокойные моменты мне и удавалось задремать. А потом приходили сны, неясные, разорванные, бессмысленные. Не было в них явной тревоги, но не было и приятных ситуаций. Снилось, что я опять в школе, но к своему удивлению и досаде забыл портфель и не выучил урок. Или работая на одной работе, взялся подрабатывать, да замотался и забыл, перепутал график и не вышел. А потом лихорадочно спешил, опаздывал и просыпался с противным чувством, что подвёл коллектив и руководителя. И вздыхал с облегчением. Ведь наяву я сам — руководитель, и опоздать не могу. В общем, хоть вернулась возможность выспаться, сами сны оказывались низкого пошиба.