Сергей Мавроди - Сын Люцифера

Короче! Замерло вдруг всё действительно, и прямо из середины этого… водоворота?.. спирали?.. ну, словом, откуда-то ОТТУДА вышел?.. выплыл?.. возник?.. в общем, появился вдруг передо мной этот… мужчина. Лет… Не хочу я его описывать!!! В общем; появился он, посмотрел мне прямо в глаза, усмехнулся чему-то и говорит…

Фалеев вздрогнул и выпрямился в кресле.

Чёрт! Это я что же, так за столом и заснул? — с изумлением подумал он. За окном была уже глубокая ночь. Взгляд его упал на лежащую перед ним раскрытую тетрадь. — Это что?.. А, ну да, я же дневник вести решил…

Спать хотелось нестерпимо. Фалеев захлопнул тетрадь, зевая, встал из-за стола и, пошатываясь, как пьяный, побрёл в спальню. Кое-как разделся, рухнул в постель и сразу же заснул как убитый. Отрубился.

Солнце, дошло уже до середины комнаты. Парило. Погожий летний денёк был в полном разгаре. Неподвижно сидя за кухонным столом, Фалеев тупо смотрел перед собой остановившимся взглядом и машинально помешивал ложечкой в чашке с начинающим уже остывать кофе. Время остановилось. Фалеев его просто не замечал. Он словно застыл в этой своей ледяной неподвижности.

Ложечка звякнула. Фалеев наконец очнулся и медленно опустил глаза на стоящую перед ним, забытую почти чашку… Вынул ложку, бережно положил на блюдечко, взял чашку и залпом выпил… Аккуратно поставил чашку обратно на блюдце (ложечка опять тихонько звякнула), встал со стула и прошёл в свой кабинет… Постоял немного у письменного стола, будто в нерешительности, легонько постукивая кончиками пальцев по поверхности… Взгляд его внезапно упал на лежащую на столе раскрытую тетрадь. Фалеев бешено схватил её и, яростно выдрав исписанные листы, несколькими судорожными и резкими движениями скомкал их и с силой зашвырнул в стоящую у стола корзину. Затем, погаснув, сникнув, и словно исчерпав этой своей непонятной выходкой всю имеющуюся в нём энергию, безвольно и вяло плюхнулся в кресло и вновь замер не шевелясь. Как до этого на кухне. Он по-прежнему находился в состоянии ступора, из которого никак не мог выйти. На душе было неимоверно тяжело. На неё словно какая-то пелена свинцовая упала, мгла серая опустилась. И всю укутала.

То, что ему приснилось этой ночью, не допускало больше никаких сомнений — происходило что-то немыслимое. Что-то немыслимо-чудовищное, не оставлявшее уже места ни для каких бравад и шуток. Накануне, когда он дневник вести задумал, он в глубине души ещё этого не осознавал. Да и невозможно это было «осознать». Слишком странно. Разум отказывался это делать. Так невозможно, скажем, «осознать» смерть. Никто из живущих не верит до конца в её реальность. Поэтому только и живёт. Поверить — значит, умереть. Задохнуться в тот же миг от нестерпимого ужаса!

Нельзя, не позволено никому заглядывать в глаза смерти. Ни смерти, ни Богу, ни Дьяволу. Душа сгорит в тот же миг! И останется — пустыня. Нет здесь ничего ни романтического, ни героического, это просто — нельзя. Выше сил человеческих. Человек этого — не может. Как не может он, к примеру, прыгнуть в доменную печь, в расплавленную сталь, и остаться живым. Как не может… Да много чего он не может!

Да, накануне Фалеев ещё играл и кокетничал. Теперь игры кончились. Теперь ему было не до дневников. Он бы отдал всё на свете, наверное, лишь бы этого не происходило! — не с ним! только не с ним!! с кем-нибудь другим! ну, почему он!? — но это происходило. И происходило именно с ним. И поделать с этим было ничего нельзя.

И ни с кем нельзя было разделить страшную эту ношу. Ни с кем!..

— Нет, — хрипло сказал Фалеев вопросительно глядевшему на него мускулистому, по пояс голому человеку в красном капюшоне и покачал головой. — Нет! Я не буду.

Какой-то полутёмный зал. Огромный, ярко пылающий камин; рядом необъятных размеров стол с наброшенной на него сверху тёмной тканью, под которой угадываются какие-то странные предметы; факелы на стенах, мечущееся почему-то, неровное их пламя, пляшущие его отблески на низком, чёрном от копоти потолке! Свисающая сверху устрашающего вида массивная, тускло отсвечивающая металлическим цепь довершала картину. Предназначение цепи было решительно непонятно. Как, впрочем, и всего остального. Вообще всё какое-то мрачное, колеблющееся, зыбкое.

Что это за средневековье такое? — успевает только подумать совершенно потрясённый и ошарашенным всем этим невероятным зрелищем Фалеев.

В этот самый момент в дальнем углу комнаты с лязгом распахивается маленькая, незамеченная им до этого приземистая, окованная металлом дверь (Фалеев мог поклясться, что ещё миг назад её там вообще не было!), и несколько мужчин в чёрном втаскивают в комнату растерянно упиравшуюся (как показалось Фалееву) женщину.