Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

Особенно тяжко было ей, когда от него приходили редкие долгожданные письма. Передавая привет, он называл ее теперь на французский манер — Виолетт. Его увлечение всем французским началось года два назад. Он с нескрываемым восхищением писал о книгах на этом языке, которыми славилось издательство его хозяина, о культуре, утонченности и изысканности манер выходцев из Франции и о многом другом. Не трудно было догадаться, что за этими восторгами скрывается нечто совершенно определенное. Виолу больно кольнуло это имя, скорее подошедшее бы девушке робкой и нежной. Она такой не была. Похоже, за годы разлуки Ричард забыл, какая она. Даже случившаяся с ней беда не сломила, но только погнула ее. Все, что природой было дано ей — непокорность, решимость, убежденность в своем даровании и способности его проявить — противилось всему, что подчеркивало женственность и позволяло слабому полу в угоду мужскому самолюбию скрывать сильный характер. Не покорная жизнь, уготованная ей в стенах их дома, а совсем иная перспектива будоражила ее воображение. Ей были понятны и близки смелые, гордые, сильные героини греческих трагедий и мифов. Эти богини и женщины были достойны своих возлюбленных и мужей, равные им в делах и поступках. Подобной их судьбам она рисовала в мечтах и свою жизнь, наполненную событиями и захватывающим сердечным волнением. Оседлать коня, вооружиться шпагой, победить соперника в честном поединке, найти верных друзей, стать защитой своих любимых. Любовь свою она скорее могла бы и хотела заслужить сотней подвигов, прощение за неправедное начало своего пути — честью, с которой готова была в горе и радости быть защитой и опорой своему брату, своему возлюбленному, друзьям, которых мечтала найти. Эти неизреченные рыцарские рассказы о самой себе в доспехах главного героя тешили, баюкали, будоражили ее и гнали с каждым днем все настоятельнее от стен, в которых, прояви она покорность, ей было бы уготовано провести свои дни. Иная перспектива была перед ней.

«Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, — моего виноградника я не стерегла. Скажи мне, ты, которого любит душа моя: где пасешь ты? Где отдыхаешь в полдень?» [81] Песнь песней (1:5–6). .

Было в ее чувствах к Ричарду и переживаниях еще одно, дать точное название чему ей, любившей всему находить нужное определение, не удавалось. Для нее в нем воплотилось все лучшее, что Бог мог даровать человеку, и приблизиться к этому совершенству было почти невозможно. Если бы только свершилось чудо, если бы ей хоть в малой степени это все же удалось, она предстала бы перед Всевышним созданием если и грешным, но не погибшим. На него она смотрела, как на компас, сверяясь с которым, она могла бы вести свою жизнь так, чтобы в конце концов быть в глазах Создателя и людей оправданной. Вспоминая Ричарда, она видела все, что отличало их: его спокойствие и свою пылкость, его целомудрие и свою горячность, его трудолюбие и свое желание избавиться ото всяких обязанностей, его почитание старших и свое неповиновение чужой воле. Его ум и свою нерадивость, и вновь его красоту и свою… Она никогда не считала себя красивой — лицом и статью она больше походила на мальчишку, равно как и всеми свойствами души. Очень рано она почувствовала, что с нею что-то не так. Молчаливый или откровенный укор и обиды со временем привели к тому, что она уверовала в себя, как в создание неправедное. Напрасные упреки научили ее острым словцом или смехом отвечать на несправедливость. Первое, что она запомнила навсегда, было восхищение красотой окружающего ее мира, который она полюбила, и хотела, чтобы так же полюбили ее. Но, чем старше она становилась, тем больше настороженности и отчужденности окружало ее. Только одному человеку из всех, кого она знала, было все равно, какая она. Уилл не делил мир на праведных и неправедных. Но он не был Ричардом, к которому она приходила в мечтах — успокоенной, светлой, нашедшей прощение и оправдание желания вырваться из вязкого прозябания в иной невиданный мир.