Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

В воскресенье 26 мая 1583 года на Троицу в церкви Святой Троицы в Стратфорде Уильям крестил свою первую дочь, темноволосую, ясноглазую, как Энн, шумную и громкую, как он, и, хорошо бы, такую же веселую. Он назвал ее Сузанной, что значило «чистота и безупречность», он верил, что этого ребенка обойдут стороной наветы и невзгоды. На первых порах он не спускал ее с рук. На время в доме воцарился мир. Все были у дел.

Однако передышка оказалась недолгой. Судьба, словно сделав виток, таинственным образом повторялась вновь.

2 февраля 1585 года Уильям крестил снова.

— Чудны дела твои, Шсподи! — шептал он, глядя на две совершенно одинаковые головки и мордашки, сморщившиеся, когда на них упали капли святой воды над крестильной чашей. Два совершенно одинаковых ребенка — мальчик и девочка.

— Их двое! — расхохотался он, обняв сестру и закружив на месте, когда ему впервые показали их и снова вернули по обычаю под бок Энн, чтобы та «приняла на себя болезни младенцев». — Ты слышишь, Ви?

— Уилл, это чудо!

— Вы слышите, слышите все — их двое!

— Что ты горланишь? — осадил его Джон.

— Отец, поздравьте же меня и себя с троекратным продолжением!

Или с троекратным проклятьем?

Отец!

— Зловредное племя.

— Что вы говорите?

— Когда вы, проклятые двойники, вышли из утробы, в доме жизни не стало! И продолжаете плодиться.

— Джон, что ты говоришь! Сколько можно! Силы Небесные! — простонала Мэри.

— Тише, матушка, — Уилл пристально посмотрел на Джона. — Что вы хотите сказать, отец?

— Ты мне, щенок, допрос учиняешь? Иди допрашивай свою жену, с кем гуляла, чтобы второго ребенка прижить. Да постарайся узнать, кто из них твой. Хотя вряд ли у тебя это выйдет. Мне в свое время не удалось. А ты иди наверх! — крикнул Джон Виоле, заметив, что она идет к двери.

Ее лицо было искажено отвращением и страхом.

— Ви, постой! — Уилл догнал ее у калитки.

— Я не могу… Я не могу больше это слышать! Я не хочу больше там жить!

Отец выбежал за ними.

— Приказываю вам вернуться, немедленно!

Сын подошел к нему и шепотом произнес: «Оставьте нас в покое». Джон смутился. Он не решился выяснять отношения на улице и ушел в дом. Уилл вздохнул.

— Пусть уснет, тогда и вернемся.

— Уж лучше бы не возвращаться, Уилл.

— Идем. Тише.

Они спустились к реке. Уилл остудил пылающее лицо водой.

— Умойся, — посоветовал он сестре. — Забудь. Не позволим испортить такой день. Ты теперь трижды тетушка. Понимаешь, что это такое?

Он подошел к ней и мягко положил ладони ей на плечи.

— Что же нам делать? — не поднимая головы, произнесла она.

— Пока жить, как живется.

— Уже не живется. Ты же видишь.

— Вижу. И вижу, как это непросто. Но ведь можно уехать.

— А Энн? А дети? А я?

— Без них, конечно, и без Энн. Работал же я у Хогтонов. Можно уехать на время, найти хорошее место, неплохо заработать, скопить денег. Я найду подходящую работу неподалеку — и для тебя и для меня. Я придумаю что-нибудь. Вот увидишь. Подожди еще немного.

Виола вздохнула.

— Поскорее бы, Уилл! Поскорее!

Весна была ясной, но не жаркой. Лето смешало зной палящего солнца и порывистый морской ветер, гонящий по небу облака, словно пастушья собака стадо овец. Хотелось подняться на эти белые громады — серые в основании, с ослепительной окантовкой по краям и бугристым, вздыбленным рельефом на вершине, и с их высоты взглянуть на мир. Ветер играл на всех, что можно найти в природе, инструментах: в кронах деревьев, в кровлях домов, над просторами полей, в кустарниках вдоль реки, в изгородях, обрамляющих лес. Ожидание и предчувствие наполняли все. Ожидание и надежда таились повсюду.

Возвращение Уильяма стало для Виолы спасением. Так голодный мечтает о пище, а заключенный — о свободе. Рядом с ним она перестала ощущать себя дичью, гонимой в безжалостной травле. Но, как ни сопротивлялась она тревогам и тоске, временами страх перед безысходностью вновь тянул ее в свой омут. Такой же истовой, как жажда, бывает надежда на ее утоление, и таким же сильным — отчаяние, если избавления нет. Жизнь, думала она, развела их с Ричардом в пространстве, как воды Эйвона в разлив заливают и непреодолимо разделяют берега. Время необратимо, и ни один день юности, когда Ричард был рядом, не вернуть. Молодость проходит, еще несколько шагов — и наступит зенит, а там жизнь стремительно повернет к закату.