Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

Неугомонные и веселые, они любили танцевать, что было заслугой их матери. На Эйвоне, недалеко от их дома, построили мостки для праздничных гуляний. Когда Уилл отправлялся туда, Виола сбегала за ним через прореху в ограде, махнув рукой на запреты и угрозы Джона. Там, за границами сада была свобода.

Взявшись за руки, они вбегали в круг танцующих пар. В ту пору они выглядели старше своих лет, но обоим суждено было сохранить свою беспечную моложавость очень долго, даже в годы, когда признаки юности обычно исчезают с лица. Им доставалось место в центре круга — это было настоящее представление. Мало кому удавалось танцевать так задорно и так долго. Виола улыбалась Уильяму и парням, стоявшим вокруг. Ей отвечали. Но не о них она думала, приходя сюда. Она ждала другого.

В школе Уилл подружился со старшим сыном семейства Филдов, кожевенников и перчаточников — Ричардом. Ему было шестнадцать, он был лучшим учеником школы, да к тому же еще и старостой. Дик, по договоренности отцов обоих семейств, стал кем-то вроде домашнего наставника Уилла, когда тому пришлось уйти из школы. Это его Виола всегда ждала на танцах. Но он не приходил. Такие развлечения его не интересовали. Зато он приходил к ним домой регулярно один раз в неделю уже чуть больше года. Особенно хорошо было весной и летом, когда Дик занимался с Уиллом не в доме, где постоянно разговаривали и шумели, а в саду, за сколоченным из тяжелых дубовых досок столом. Занятия всегда начинались с пролога в исполнении Уилла. Ричард часто попадал в саду Шакспиров на нечто схожее с представлениями бродячего театра. Уилл ждал учителя, как правило, не за учебником, а выделывая акробатические номера. Ричард не делал ему замечаний. Лишь однажды он выразил подобие неудовольствия и раздражения.

— Получается? — спросил он, когда Уилл потерял равновесие, не удержавшись, стоя на руках.

— Голова перевешивает, — отбросив с мокрого лба волосы, ответил Уилл. — Твоя работа! Слишком много знаний. Вот как добиться равновесия между головой и…

— И чем же?

— Другими содержательными частями?

— Содержательными. После обеда.

Уилл рассмеялся.

— Хорошо сказано, надо запомнить!

— Заниматься пора.

— Ладно, дай я еще р… раз.

На сей раз все получилось.

— Ап! — воскликнул Уилл, взмахнув руками и задержавшись в позе актера, ожидающего аплодисменты.

— Теперь у тебя в голове вообще ничего не осталось, спорим? — спокойно сказал Дик и кивнул на скамью.

— На что?

— Вот на это, — Дик достал из сумки новую книжку.

Уилл даже отвернулся с досады.

— Лучше что-нибудь дельное предложил.

— Например?

Уилл встрепенулся.

— Знаешь, я слышал, в Ковентри в то воскресенье новую игру продавали, костяную, с востока… Там фишки…

Друг был непреклонен. Уилл вздохнул и нехотя поплелся к столу.

— Из Теренция, — сказал Дик.

Уилл набрал в грудь воздух, но, раскрыв рот, замер. Стихи он не помнил.

— Почувствовавши к творчеству влечение, поэт одну задачу положил себе, чтоб нравились его созданья публике… — раздался голос за их спинами. Дик обернулся. Виола, не отрываясь, смотрела на него и продолжала:

— Превосходно, — одобрил Дик.

«Я выучу всего Теренция, Овидия и Горация, Ювенала и Марциала — всех, лишь бы ты слушал». Она не сказала этого, только молчала и улыбалась. Сердце ее билось у самого горла.

Овидия они изучали летом.

«Не отдыхая, поля золотились в тяжелых колосьях», — Виола смотрела, как он читает, и была уверена, что эти строки римский поэт написал о нем, о Ричарде Филде.

Это был редкий тип красоты, к которой, восхитившись, нечего добавить. Она поражает, кружит голову, приходит в мечтах, наполняет сердце. Именно таким обликом — исполненным тончайшим резцом в мастерской Творца — рыцарственным, царственным — был наделен старший сын семьи Филдов с Бридж-стрит — Ричард. Кожа будто с легким усилием натягивалась на его точеных скулах, прямой нос завершали похожие на наконечник стрелы чуткие ноздри, губы повторяли идеальный изгиб охотничьего лука, а темные брови придавали лицу мужество и строгость. Цвет его глаз был как уорвикширское небо в самый погожий день. Волосы всех оттенков зрелых колосьев, густые и мягкие, обрамляли лицо. Можно было бы усомниться в реальности существования такой красоты, в которой выверен каждый штрих и все так гармонично. Однако, сколь бы редко это ни было, вдруг рождается человек, одаренный природой так щедро, что мифы и предания о красоте становятся былью.