Джо Бейкер - Лонгборн

Моргающего со сна Джеймса вытолкнули на холод и свет: земля закачалась под ногами. Вокруг гудели голоса. Его поволокли вперед: перед глазами мелькали разноцветные круги. Вокруг гремели голоса. Снежная крупа колола лицо.

Наручники с одной руки сняли, потом надели снова, и оказалось, что он прикован к неструганому деревянному столбу. Он не понимал, зачем это нужно. Не надо, хотел он сказать, я не хочу, но рот пересох, и его голос прозвучал как писк, которого часовой не расслышал или не захотел расслышать. Но Джеймс ждал, что ему дадут высказаться, и тогда все выяснится и встанет на свои места.

Артиллеристы собрались вокруг – сутолока выцветших синих мундиров. В поле зрения возник сержант Пай. Он прочитал обвинение, Джеймс видел, как шевелятся губы, пытался разобрать слова. Наконец начал понимать, и ужас нахлынул, как вода, он поднимался от лодыжек к коленям, все выше, достиг рта, носа. Джеймс рванулся, пытаясь сбросить оковы, замотал головой. Запекшимися губами выговорил:

– Нет…

– Нарушение воинского долга, порча имущества, дезертирство…

– Нет!

– …перед лицом неприятеля…

– Я не дезертир…

Сержант Пай кулаком ударил его в затылок. Джеймс врезался скулой в столб.

Ему не позволено было говорить. За него говорили факты. Джеймс сплюнул кровь. Нащупал языком сломанный зуб. Все поплыло перед глазами.

Пай продолжал обвинительную речь: дезертирство, бегство перед лицом врага, из всех преступлений, какие может совершить солдат, это – самое позорное.

Глаз заплыл, и Джеймс почти ничего не видел. С ресниц капала кровь. Голова раскалывалась.

Он подверг опасности своих товарищей. Бросил их, а сам попытался избежать тягот. По законам военного времени предателя и дезертира мог ожидать лишь один приговор – смерть.

В проблеске света, сквозь кровавую пелену, Джеймс увидел на другой стороне рыночной площади тощую девочку. Та смотрела на него, покачивая на бедре ребенка помладше, тощего мальчугана.

Он встрепенулся. Рука в наручнике дернулась, когда он попытался протереть глаза – уж не с этой ли девочкой он поделился хлебом в Сан-Тирсо? Но все расплывалось, не рассмотреть. Тогда он зажмурился и вздохнул; открыв глаза, обвел взглядом площадь.

Однако, поскольку преступник раскаялся и вернулся, решено проявить к нему снисхождение.

– Пятьдесят плетей.

Только теперь, когда с него сорвали мундир и рубашку, Джеймс в полной мере, с беспощадной ясностью осознал, что ему предстоит. Он ничего не мог с этим поделать, только пройти все до конца и выстоять. Страх вновь заявил о себе, отравляя кровь и заставляя метаться в оковах, но, как только первая плеть впилась в его кожу, он зажмурился, закусил губу и лбом вжался в неструганое дерево столба. Он глубоко дышал. Это не навсегда, говорил он себе, это кончится, кончится…

Боль ошеломила его. Первый удар был слепящей белой вспышкой. Затем все померкло, заволоклось красным, но продолжало гореть. И по мере того как плеть свистела и ударяла, свистела и ударяла, срывая кожу со спины, она уносила с собой страх. Она разрывала страх на мелкие кровавые клочья, а когда Джеймс потерял сознание, его страх упал рядом с ним замертво. Теперь не осталось ничего такого, чего бы он мог испугаться.

Когда все закончилось, он окровавленным полутрупом обвис на столбе. Сняв, его уложили лицом вниз на лафет орудия и приковали за правое запястье. Чтобы не сбежал. Будто он мог сбежать. Будто ему было куда бежать, кроме Ла-Коруньи и моря.

Так он и ехал, обнаженный, лежа на тряском лафете, до самого побережья.

Его освободили для участия в обороне города. Каждый мужчина был на счету, даже преступники и трусы. Джеймс был очень слаб, его лихорадило, спину покрывали струпья, они трескались и мокли.

Перед атакой саперы подорвали запасы пороха, чтобы он не достался французам. Городские стены содрогнулись, в небо, как фейерверк, взлетали искры.

Расчет выкатил на холм свою девятифунтовую пушку. Из пятерки остались только Джеймс и сержант Пай. К ним присоединились рыжеволосый парнишка да лысый и тощий малый средних лет, высокий и немногословный, – новый замковый. У мальчишки, заряжающего, на левой руке не хватало двух пальцев, но он только смеялся, говорил, что это не важно, ведь ублажает он себя другой рукой. Лошади тоже были другие. Косматая испанская гнедая, спокойная и невозмутимая, обдала Джеймса теплым воздухом из ноздрей. Он прижался щекой к ее голове и все шептал: «Mi querida, mi querida, mi querida…» [19]