Евгений Каминский - Свобода

Только чудом в детские годы Коля Иванов не убил никого из дворовых мальчишек или хотя бы не выбил кому-нибудь из них глаз. Порой его распирало от какой-то необъяснимой, звериной агрессии, и тогда его заносило. На время оставив в покое своих вечно испуганных рабов — сверстников, выходивших во двор из-под палки и тихо радовавшихся, когда у них случалась ангина, свинка или корь, отменявшая необходимость каждый день являться перед Иванатиком, — он бросался на кого-то из старших ребят. Было ему лет двенадцать, а он мог намертво вцепиться в шестнадцатилетнего парня и, отчаянно матерясь, ползти по нему вверх, пытаясь добраться до его губы или уха, чтобы разорвать их в клочья. Или до глаза, чтобы вдавить в него свой грязный, с обкусанными ногтями, указательный палец. И шестнадцатилетний парень, уже женихавшийся с девицами в городском парке и имевший собственную голубятню на Заводской улице, смеясь — ему было все же неудобно драться с ребенком — правда, довольно вымученно (не ожидал такого напора от щенка!), тщетно пытался оторвать от себя этого звереныша, всерьез боясь, что тот, если только доберется до его лица, непременно его изуродует. И изо всех сил сдавливал горло агрессору, выворачивал его руки и бил его по спине кулачищем. Тот же, извиваясь, как угорь под градом ударов, изрыгая самые заборные ругательства, полз к заветной цели. Наконец зрители понимали, что дело пахнет керосином, и отрывали бешеного щенка от своего товарища, и крутили агрессору руки, а потом еще и связывали его. И Иванатик плакал от обиды, от того, что трое здоровенных парней так и не дали ему добраться до физиономии четвертого, потому что если бы он только добрался, то они увидели бы, что со всеми ними может сделать Николай Иванов…

Частенько в этом, еще довольно нежном возрасте Коля появлялся во дворе с куском хлеба в руках, на котором горкой лежала квашеная капуста, и, веселый, едва стоящий на ногах от выпитого «белого», лез ко всем с этим своим «бутербродом», предлагая его попробовать. Он мог при этом упасть и выронить на асфальт свой «бутерброд». Потом поднять кусок хлеба и нахлобучить на него собранную с асфальта капусту… Кто-то из ребят угощался — откусывал, боясь отказом нажить себе опасного врага, кто-то брезгливо отворачивался и готовился к конфронтации с Иванатиком. Кто-то — имелись и такие отчаянные среди ребят, но их было совсем мало — отталкивал его от себя.

До тринадцати лет Коля Иванов выпивал только в семье — с мамой (маманей, как он ее называл), отчимом дядей Геной и семнадцатилетним старшим братом, появлявшимся дома довольно редко и жившим уже с какой-то разведенной женщиной в коммуналке на другом конце рабочего поселка. Иногда к ним присоединялась сестра Люда, Людка-проститутка, как дразнили ее дворовые мальчишки. Но это случалось редко, когда вечером ей не надо было идти искать себе «клиента» по причинам вполне физиологическим. Выпив по первой, фронтовик дядя Гена с осколком возле сердца, мрачно требовал от Николая дневник, молча листал его и потом давал звонкую затрещину «махровому двоечнику»: ведь Николай не хотел учиться в школе. Мог дядя Гена ударить пасынка и ребром ладони по шее или же, накрутив на руку армейский ремень, отходить его до кровоподтеков и багровых, мигом вздувавшихся на спине рубцов. Но случалось, что дядя Гена бил Николая и по-взрослому — «по морде», когда в дом являлся кто-нибудь из родителей одноклассников Коли Иванова, чтобы пожаловаться дяде Гене на его пасынка, жестокого фашиста, расквасившего нос и выбившего зуб их сыну. Тогда бил дядя Гена Колю Иванова как фашиста, и пасынок увертывался и отбивался, пока хватало сил, впрочем, не помышляя о том, чтобы наброситься на истязателя и впиться зубами ему в горло. Все же истязатель был ему «папой» (так говорила мама Коли Иванова), а папа — это святое. Потом Коля Иванов орал и матерился на весь двор (окна их квартиры бывали распахнуты даже поздней осенью и ранней весной), и выл, но, как уже говорилось, от ярости. Боли он никогда не чувствовал, а если и чувствовал, то не считал, что она достойна его слез. Бил дядя Гена и Колину мать — маманю, да так бил, что та стонала после таких побоев всю ночь. Мать Коли Иванова всегда покорно принимала побои своего Гены, давно уразумев, что во всем виновата, и в первую очередь в том, что в их доме растет не мальчик, а фашист. Коля рвался в дверь комнаты, где отчим истязал маманю, и повизгивал, как щенок.

Мало того, что почти все мальчишки во дворе боялись Иванатика и служили ему из страха кто как мог, так они еще ему были вечно должны. Подмяв под себя два десятка мальчишеских жизней, Коля Иванов распоряжался ими по собственному усмотрению. Конечно, никого из них он не собирался «пускать в расход», но мог серьезно наказать. Например, приказывал своим рабам (все они чувствовали себя его рабами) привязать штрафника куском колючей проволоки к дереву где-нибудь в зарослях за домом (это мог быть кто-то не явившийся во двор по первому его требованию и ссылавшийся на то, что его не пустили гулять, или же кто-то отказавшийся участвовать в коллективном избиении пойманных в какой-то канаве жаб) и потом расстреливал его: сначала колючками репейника, потом камешками, которые все увеличивались в размерах, и наконец — небольшими гвоздями, ящик которых (где-то украденный) имелся у него под рукой. Все эти снаряды ложились точно в цель — в лицо наказываемому, и тот, изо всех сил сжимая веки, плакал навзрыд.