Евгений Каминский - Свобода

До последнего момента словно под наркозом наблюдавшая за этой омерзительной сценой, Мамалена опомнилась. Со сдавленным криком она бросилась на Колю-зверя, вцепляясь ему в волосы и в бороду. Охотник взвыл от боли и неожиданности и попытался оттолкнуть от себя эту дикую кошку. Но не тут-то было. Неожиданно ловко и в самом деле по-кошачьи Мамалена прыгнула ему на спину и тут же, как боец в рукопашной схватке, сдавила врагу горло предплечьем. И охотник выпустил добычу — ни живого, ни мертвого Ивана Савельевича. Выхватив из ножен штык-нож и не то не решаясь ударить, не то не понимая, как ему достать эту кошку, которая душила его, визжа на одной невыносимой для слуха ноте, Коля-зверь поднял руку с ножом у себя над головой, и Мамалена тут же впилась в эту руку зубами. Охотник взвыл, штык-нож упал на снег, и на охотника всем миром навалились насмерть перепуганные полярники. Потом его долго и крепко вязали, с трудом оторвав от него яростную супругу пожилого ребенка. Охотник лежал на тающем снегу, скрипел зубами и глотал слезы, то и дело повторяя: «Мои шкурки! Украли! Суки!»

Пантюха, все еще бледный, подойдя к связанному, успел пару раз пнуть того ногой в живот, прежде чем Черкес оттолкнул его от охотника. Все были шокированы и напуганы. Все, кроме, пожалуй, Любимова — тот все время истерично хохотал, правда, беззвучно, да хлопал себя по ляжкам ладонями.

Абсолютно спокойным оставался лишь Береза. Подойдя к мрачному, курящему одну за другой сигареты механику-водителю, он развернул перед ним карту Черкеса (Черкес отдал карту Березе на самый крайний случай, если тому вдруг придется искать в тундре Щербина) и, протянув карандаш, попросил указать на ней то самое зимовье, где они с Щербиным когда-то спрятали Бормана.

—Зачем тебе? — спросил Виктор, вглядываясь в бесстрастное, словно высеченное из камня лицо Березы.

—На всякий случай, — улыбнулся Береза. — Должен же я знать, где, если что, искать Науку!

Виктор все так же пристально посмотрел на Березу и, покачав головой, поставил на карте карандашом крест.

—Хочешь еще раз посмотреть, что у нас в баулах? — говорил Черкес, сидя на корточках возле связанного Коли-зверя. — Пойми, никто, ни Пантелей, ни Иван Савельевич, ни я, не брал твои шкурки. Мы ученые, а не воры… — пытался найти он слова, которые могли бы убедить рычащего от ярости и бессилия охотника, прекрасно понимая, что таких слов в мире не существует.

Иван Савельевич сидел на рюкзаке рядом с плачущей Мамаленой. У их ног лежала желтая медвежья шкура, которую Мамалена топтала до тех пор, пока пожилой ребенок не обнял жену, испуганно моргая. Чувствуя за собой вину перед Мамаленой и вообще перед всеми, он гладил Мамалену по плечу. Растерянно улыбаясь, говорил, что эта шкура показалась ему бесхозной, поскольку охотник не снял ее со стены даже после того, как та высохла.

—Она бы все равно сгнила, — шептал он, шмыгая носом.

Эту старую, уже сплошь желтую шкуру полярного медведя (часть шкуры, конечно же, — ни головы, ни длинных лап, ни даже короткого хвоста у нее не наблюдалось), снятую когда-то охотником с умершего от голода самца, Иван Савельевич собирался отдать на материке специалисту по выделке, чтобы потом выдавать ее за шкуру лютого зверя, побежденного Иваном Савельевичем в схватке возле буровой ради жизни других людей на земле. Шкура была просто необходима Ивану Савельевичу как факт, как вещественное доказательство его беспримерного подвига. (Начнет кто-то из институтских коллег, какой-нибудь ядовитый Фома неверующий, сомневаться да посмеиваться над Иваном Савельевичем, а Иван Савельевич тут и ткнет его носом в эту шкуру: «А это что тогда?» И заткнется Фома неверующий, и восхищенно вылупит свои зенки…)

Но, кажется, его только что собирались убить… Кого? Его?! Его!!! Разве это… правильно? Разве это возможно? Разве он хоть в чем-то виноват? Почему всегда он виноват? Почему только ему всегда за все и достается?

И на этот раз Иван Савельевич оказался котлетой для волка. И дело было вовсе не в каком-то особом отношении охотника к пожилому ребенку и не в личной неприязни или затаенной злобе. Просто Коля-зверь увидел упакованного по-походному, круглого, как снеговик, Ивана Савельевича, и его осенило: ведь шкурки можно спрятать не только в бауле, но и… под одеждой! Конечно, это было уже от полнейшего отчаянья.

Держа ладони на плечах все еще рычащего, мычащего и скрипящего зубами охотника, Черкес говорил ему что-то, в чем-то убеждал его, но Коля-зверь ничего не понимал и лишь смотрел на Черкеса ненавидящими глазами.