Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Я шел и думал, что, если Мерседес действительно втайне встречается с Мигелем, для меня будет долгом чести убить его, хоть бы это и сулило моей душе вечную погибель. Если они любовники, мы с Мерседес больше не сможем жить в одном доме. Но Диего любил мать, и я не хотел его огорчать. Другое дело Мигель: меня опьяняло одно видение того, как я всаживаю клинок ему в глотку.

Я дошел до моста через Мансанарес. Солнце медленно опускалось к горизонту. Неожиданно я заметил распутных женщин, которые, пользуясь теплой погодой, купались в реке совершенно нагие. Некоторые нежились под солнцем, устроившись на скалах, распустив длинные волосы и бесстыдно раскинув ноги. Одна из них заметила мой взгляд и принялась вопить:

– Эй, ты, иезуит!

Я окаменел, пораженный ее наглостью. Женщина обхватила ладонями свои груди, сжала их и крикнула:

– Иди-ка сюда и отведай этих сладких дынек! У жены-то, поди, таких не водится!

Я обратился в бегство, но мне в спину еще долго летели обидные колкости и смех.

Когда я переступил порог дома, колокола в церкви Иглесия-де-Сан-Николас пробили девять раз. Где я был? Что видел? Все впечатления после происшествия на мосту словно стерлись из памяти. Я обливался холодным потом, в мыслях царила неразбериха, руки дрожали, во рту и в горле пересохло.

Я добрался до своей комнаты и запер дверь. Свечи уже горели, в жаровне ярко пылали угли. На столе меня ждал обычный ужин: копченая форель, ломоть хлеба, кусок ламанчского сыра, оливковое масло, соль, разрезанный пополам апельсин и кувшин красного вина с дедовских виноградников в Толедо. Я наполнил бокал, залпом осушил его и сел в кресло рядом с огнем, чтобы согреть дрожащие руки и ноги. Но жар углей только привел меня в лихорадочное состояние, а от духоты закружилась голова.

Я распахнул окно, выходящее во внутренний двор, и уселся на подоконник. Стояла безлунная, но звездная ночь; моих щек коснулся ледяной воздух. Посередине двора, в кольце темнолиственных смоковниц, окутанных черными тенями, виднелся колодец. Белые розы на клумбе клонились под тяжестью мерцающей росы. Жуткая тишина придавала сцене траурный оттенок: двор напомнил мне заброшенную часть кладбища, зловещее место, куда не залетают даже ночные совы. У меня по спине пробежал холодок. Чем дольше я сидел на подоконнике, тем большее возбуждение меня охватывало. Мне следовало поговорить с Мерседес; откладывать дальше было нельзя. Пока она не признается, что происходит между ней и Мигелем, моей душе не будет покоя.

Я постучался к жене и вошел, не дожидаясь ответа. Она молилась, коленопреклоненная, перед распятием на стене. Заметив меня, Мерседес быстро осенила себя крестным знамением и поднялась. На ней была черная ночная сорочка, в руке покачивались четки. Казалось, мой нежданный визит ничуть не удивил ее – словно она меня ждала. Я с трудом подавил вскрик, когда жена стянула с головы черную мантилью: ее прекрасные золотые локоны были острижены почти под корень. Причем, как мне показалось, садовыми ножницами.

Я прикрыл дверь и приблизился к Мерседес. Деревянное распятие, передаваемое в нашем роду из поколения в поколение, тихо поблескивало в свете канделябров. В остальной части комнаты царила темнота. Нестерпимая мука искривила лицо Христа и его изможденное тело. Я не заходил в комнату Мерседес… сколько лет? Стены были совершенно голыми. Жена убрала все зеркала, а прикрепленные к кроватному балдахину занавеси цветом напоминали саван. Это было обиталище призрака; я бы не удивился, если бы обнаружил на стенах кровавые брызги. Зловещая обстановка странно не увязывалась с безмятежным взглядом Мерседес и ее спокойствием. Неужели я допустил чудовищную ошибку?

– Чем я обязана удовольствию видеть тебя, Луис? – Голос жены выражал полнейшее равнодушие, словно она обращалась к незнакомцу.

– Сегодня я вернулся из Совета раньше обычного и не застал тебя дома. Я прождал много часов. Где ты была?

– У меня были дела в городе, – спокойно ответила она.

– Какие у тебя могут быть дела в городе? Прости, но я тебе не верю. Довольно лжи, Мерседес. – Следующие слова сорвались с моего языка прежде, чем я успел их осмыслить: – Ты встречалась с Мигелем де Сервантесом?

Жена улыбнулась:

– Так вот почему ты ко мне ворвался? В своем ли ты уме, Луис? Я не видела Мигеля много лет – с тех пор, как он покинул Испанию.

– Жаль, что мои слова кажутся тебе смешными. Не позорь меня, Мерседес. Почему я должен тебе верить? Однажды вы с Мигелем уже предали меня. Ты украла у меня право, которым обладает каждый мужчина, – право доверять собственной жене.