Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Однако мне почему-то не пришло в голову, что, расстроив это ходатайство, я лишь ускорю его возвращение на родину. Мигель прибыл в Мадрид следующей зимой. Одного осознания нашего соседства оказалось достаточно, чтобы воскресить старого зверя ревности. Я был в ужасе от мысли, что Мерседес снова наставит мне рога с Сервантесом и выставит на посмешище перед всем городом. Я должен был пресечь любую их связь. Хотя после открывшегося предательства жены мы продолжали жить под одной крышей, наши пути разошлись окончательно, и мне было некого попросить следить за Мерседес. Если мои подозрения имели основания, мне нужно было самолично поймать изменников на месте преступления. Я стал уходить на службу, как обычно, но внезапно возвращался на пару часов раньше, мотивируя это забытыми в спальне бумагами или необходимостью свериться со сводом законов в библиотеке. Однако ни в поведении, ни в глазах встречавших меня слуг я не видел и намека на беспокойство. Мой сын был слишком тщедушным и болезненным для своих двенадцати лет, а потому обучался дома. Маленький Диего уже освоил латынь и греческий и завершал изучение тривиума – грамматики, риторики и логики. И я, и его наставник отец Херонимо были уверены, что мальчик обладает выдающимися способностями. Впрочем, отец Херонимо настаивал, что нам не следует торопиться с арифметикой, геометрией, музыкой и астрономией – квадривиумом, необходимым для поступления в университет.

Я решил сказать Диего, что уезжаю в Толедо по делам службы, и вернуться под каким-нибудь благовидным предлогом на два или три дня раньше обещанного. Так я и сделал, но не заметил в нашем доме ни малейших перемен. Я решил было перехватывать почту Мерседес, но для этого мне следовало заручиться поддержкой кого-нибудь из слуг, а я не мог выдать им свою тревогу. Я не мог довериться даже своему верному Хуану, который прислуживал мне с рождения.

По вечерам, после ужина, я расспрашивал Диего о событиях минувшего дня, надеясь, что он по своей наивности расскажет, будто Мигель посещал дом в мое отсутствие или Мерседес на несколько часов покидала дом без сопровождения либо в сопровождении одной Леонелы.

Сколько бы сил я ни отдавал работе, ревность к Мигелю пожирала меня, словно ненасытная проказа.

Однажды я вернулся домой около полудня и спросил у Исадоры – служанки, прибиравшей покои, – дома ли ее хозяйка.

– Донья Мерседес ушла с сеньоритой Леонелой, ваша милость, – ответила она.

– Когда это было?

Хотя я задал простейший вопрос, девушка смущенно замолчала.

– Хорошо, это было больше часа назад?

– Не знаю, ваша милость, – пробормотала Исадора, потупившись.

– Ты что, часов не разбираешь? Пошла прочь, – рассердился я.

Служанка с поклоном удалилась. Я позвал Хуана и велел, чтобы меня не беспокоили. С нарастающим возбуждением я вышагивал по комнате взад-вперед. В груди словно поселился яростный инкуб, колотящий изнутри по ребрам. Нужно найти Мерседес. Но где ее искать? Нет, несмотря на все мое нетерпение, следовало дождаться, пока жена вернется домой сама.

Стрелки часов двигались мучительно медленно. Что, если она придет лишь вечером? Я чувствовал себя узником в собственном доме. Конечно, можно было бы пойти к Диего, но я не хотел отрывать его от уроков и тем более показывать свое волнение.

Наконец я отправился в Совет, надеясь забыться в работе. Едва сев за стол, я велел помощнику не отвлекать меня до конца дня. Я вчитывался в бессмысленные, совершенно одинаковые отчеты и делал пометки; в конце концов голова стала гудеть, шея окаменела, а буквы начали расплываться перед глазами. Я закрыл глаза и замер над столом. Мне захотелось умереть прямо здесь, чтобы никогда больше не двигаться и не думать. Я совершенно утратил чувство места и времени. Когда я открыл глаза, в окна сочился закатный свет. Я вышел на улицу и отпустил кучера, решив, что быстрая прогулка на прохладном весеннем воздухе как нельзя лучше остудит мой гнев и возбуждение. Здание, в котором располагался Совет Индий, находилось по соседству с Главной площадью. С конца марта, когда землю пробивали стрелы первых нарциссов, а плакучие ивы сменяли золотые плащи на светло-зеленые, скамейки на площади заполняла праздная публика. Женщины, сидевшие на солнышке, вычесывали друг у дружки вшей. Пышно разодетые аристократы, проезжавшие мимо на своих лучших скакунах, и дамы в каретах – в нарядных платьях и черных кружевных мантильях, скрывающих прическу, – тут же становились мишенью для язвительных нападок толпы. Прошли те дни, когда простые испанцы благоговели перед дворянами. Я считал, что разложение общественного духа началось с освоения Индий. Оно вселило в этих невежественных нищебродов уверенность, что стоит им добраться до Нового Света, как они вернутся богатыми, точно потомственные маркизы. Деньги стали править миром. Теперь происхождение и вполовину не ценилось так, как золото у тебя в карманах.