Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Через год графиня прислала в Алжир испанских священников с выкупом. Но отец, видя, как важна для меня Асусена, отказался продавать ее за любые деньги. Стоило нам остаться наедине, как бедная няня заливалась слезами. Она отказывалась от пищи и стала почти прозрачной. Я боялась, что она погибнет. «Когда я вырасту и выйду замуж, – пообещала я, – то сразу же подарю тебе свободу». Асусена обняла меня и расцеловала.

Каждый вечер она на коленях читала Розарий. Меня всегда учили, что единственный Господь – Аллах. Однако я смотрела, какое утешение дают Асусене ее молитвы, каким терпением наделяет религия, как безусловная вера в Лелу Мариам утоляет ее печали, и мне тоже хотелось обрести этот мир в душе и мыслях.

Среди немногих пожитков, сохранившихся у Асусены от ее прежней жизни, была статуэтка Лелы Мариам. «Если молиться Матери нашего Спасителя с истинной верой и чистым сердцем, Она обязательно тебя услышит», – сказала однажды няня. Я попросила ее научить меня молиться, но она ответила, что мой отец никогда этого не одобрит и отошлет ее прочь, как только узнает. Я очень боялась ее потерять. Тогда-то мне и начала сниться Лела Мариам в венце из звезд.

Сперва я боялась рассказывать Асусене об этих снах. Однако, когда я все же набралась смелости, Асусена ответила, что это, должно быть, знамение – Святая Дева хочет, чтобы я обратилась в христианство. Няня боялась, что ее сожгут или посадят на кол, если прознают об этом, так что я поклялась до смерти хранить нашу тайну. Разумеется, мне и в голову не пришло бы причинить вред человеку, которого я любила больше всех на свете – после отца…

Далее Зораида писала о смерти Асусены, которая случилась несколько лет спустя. После этого няня стала являться ей во сне и советовала плыть в Испанию, чтобы вести там жизнь праведной христианки. И хотя во время своих визитов Асусена не уточняла, что это за жизнь, Зораида не сомневалась, что ей следует уйти в монастырь и стать Христовой невестой.

«Если только мне не удастся ее переубедить», – подумал я.

Почти десять лет прошло с тех пор, как я был влюблен в Мерседес. Теперь она казалась мне не более чем прекрасным образом из юношеских воспоминаний. В годы алжирского рабства одна мысль, что я могу снова влюбиться, казалась верхом бессмыслицы. Я не питал иллюзий, что какая-нибудь женщина ответит мне взаимностью. Да и кто прельстится искалеченным невольником? Но в тот день я ощущал чистое, безграничное счастье от сознания, что прекрасная и неподкупная Зораида доверяет мне одному; что лишь в мои руки она решила предать свою жизнь. Я давно забыл, что на свете есть радость. За годы, проведенные в остроге, мое сердце очерствело. Как мог я утратить веру в то, что даже в самых ужасных обстоятельствах мир напоминает нам: красота и добро существуют, а по земле ходит не меньше Божьих детей, чем потомков Сатаны. «Она разглядела мою душу, – сказал я себе, ложась спать. – Это должна быть истинная любовь, потому что я ощущаю великодушие и благодарность, а не себялюбие и самодовольство».

С той ночи каждая минута моего бытия наполнилась Зораидой. Точно солнечный луч, она озарила мои сны и наполнила их счастьем. Ко мне вернулась надежда.

Я всерьез взялся за подготовку второго побега, но с куда большей осторожностью. В этот раз я не имел права на ошибку: от успеха нашего предприятия зависела судьба Зораиды. Сундуки ее отца были поистине бездонны, и то, что мы могли обращаться к ним снова и снова – разумеется, до тех пор, пока не вызывали подозрений Хаджи Мурата, – сильно облегчало задачу. Горький опыт с Позолотчиком научил меня, что измена – самая ходовая монета в Алжире. Даже мухи казались мне соглядатаями. Теперь я ни при каких обстоятельствах не связался бы с вероотступниками. Душу человека, который предал свою веру, начинает разъедать ржавчина – ему безразлично, Господу служить или дьяволу. Золотой телец становится его единственным богом.

Однажды на базаре Лубна сделала мне знак следовать за ней и привела к высокому старому мавру в богатых одеждах. Тот представился Абдулом и сказал, что тайно обратился в христианство. Он всю жизнь работал на отца Зораиды и был посвящен во многие его дела.

Когда мы оказались в малолюдной части крепости, Абдул заговорил на лингва франка, которую я начал достаточно сносно разбирать к этому времени. В голосе мавра звучала печаль.

– Я нянчил госпожу Зораиду еще ребенком. Она снабдила меня золотом, чтобы снарядить фелуку до Испании, и попросила отправиться с ней. Я и сам хочу открыто исповедовать христианство. К тому же даме ее положения не пристало ехать за границу без провожатого. – Он сделал паузу и бросил на меня быстрый взгляд. Я кивнул в знак того, что все понял. – Госпожа Зораида хочет отплыть как можно скорее, учитывая близость ее помолвки с королем Феса. Я уже приобрел и лично осмотрел судно в отличном состоянии. Там двенадцать скамей для гребцов – по человеку на скамью. У меня есть люди, которым я совершенно доверяю и которые желают нам успеха. Но они смогут доставить нас только до ближайшего безопасного порта, а потом вернутся в Алжир, к своим семьям. Лучшее время для побега – лето. Послушай, христианин. – Абдул начал говорить медленнее, чтобы ни единое слово не ускользнуло от моего слуха. – Ты, наверное, знаешь, что в августе богатые алжирцы спасаются от жары в горах, идущих вдоль берега моря. Госпожа Зораида с отцом тоже уедут в летнюю резиденцию на побережье. Это во многих лигах отсюда. Мы не найдем лучшего места, чтобы отплыть в Испанию. Рядом с домом моего хозяина протекает река, которая образует укромный залив. Там нас и будет ждать фелука.