Мариша Пессл - Проснись в Никогда

Завтра мы сможем повторить это еще раз.

И еще.

И еще.

Больше мне не придется жить без него. Я расскажу ему все. Уж кто-кто, а он должен понять. И все будет как раньше, до его непонятных перепадов настроения, до его приступов гнева, до его вранья.

Когда он отстранился, я вдруг поняла, что позади нас раздаются частые хлопки. Джим выглядел ошарашенным.

– Как странно!

Он встал и подошел к стене, на которой висели гитары. Глаза у него расширились.

– Все струны взяли и полопались. Все до единой. – Он ухмыльнулся. – Наверное, это ты на меня так действуешь.

Я слабо улыбнулась.

Решение рассказать все Джиму – в моей голове уже нарисовалась сцена побега с похорон из гангстерского фильма – поколебалось и застыло в тот момент, когда он взял меня за руку и мы вернулись обратно к его родне.

Там было множество дядюшек, кузин и кузенов, женщин в черных норковых манто и туфлях на шпильке, с завитками рассыпавшихся по плечам блондинистых волос, напоминавших посыпку из сахарной пудры на тридцатичетырехдолларовых десертах. Мы вышли из дома и двинулись по Мэдисон-авеню к поминальной часовне Фрэнка Кэмпбелла – гламурная процессия в черном.

– В прошлый раз я была здесь на похоронах Аллегры де Фонсо, – сообщила мне какая-то женщина.

Заупокойная служба оказалась долгой, наполненной всхлипами вперемешку с цитатами из Дилана Томаса и Боба Дилана под аккомпанемент битловской «Let it Be». Какая-то женщина с заплаканными глазами произнесла речь, то и дело откашливаясь. Ветхий старичок, сидевший в переднем ряду, вдруг громко заявил: «Тут пахнет кошачьим ссаньем!» – и был уведен сиделкой под смешки ребятишек. Джим улыбнулся мне и сжал мою руку. Я поймала себя на том, что пытливо разглядываю фото усопшего: двоюродный дедушка Карл, увековеченный на ламинированном плакате, который установили на латунной треноге рядом с гробом. У него была испещренная красноватыми прожилками кожа и рассеянная желтозубая улыбка. Вдруг он тоже очутился в каком-то подобии Никогда? Я была куда ближе к состоянию дедушки Карла, чем все эти люди могли себе представить.

Нужно рассказать Джиму.

Но вот служба закончилась и толпа высыпала на тротуар – восемь черных «кадиллаков-эскалейд» стоят один за другим, все пожимают друг другу руки, бормочут соболезнования и делятся воспоминаниями о Карле, о том, как он все делал по-своему и вообще был не промах. И каждый раз, когда я собиралась сказать Джиму: «Мне нужно с тобой поговорить», кто-нибудь хлопал его по плечу и стискивал в медвежьих объятиях, спрашивая, как у него дела и когда можно ждать премьеры его первого мюзикла на Бродвее. Джим держался дружелюбно и настойчиво пытался вернуться ко мне, но, прежде чем успевал это сделать, к нему подходил новый человек. Наконец он вернулся ко мне в сопровождении двух девиц, знакомых с ним со средней школы.

– Беатрис, познакомься, это Дельфина и Лучана.

В моих воспоминаниях эти девицы были устрашающе, инопланетно красивыми. Сейчас они уже не показались мне настолько сногсшибательными, хотя у обеих были длинные волосы до талии, которые они, наподобие пони, отбрасывали в сторону, чтобы те не лезли в глаза, и скучающее выражение на лице, такое, что его можно было по ошибке принять за умудренность. Джим на протяжении всего разговора обнимал меня за плечи, но, постояв рядом с ним и послушав разговоры о Миллисенте, Кастмане и Риппере – не знаю, были это люди или модные ночные клубы, а может, так называлась юридическая фирма, – я начала чувствовать себя старым диваном, который вынесли на тротуар и оставили там.

Это ощущение не исчезло и тогда, когда мы набились в «кадиллак». Нас было слишком много. Джиму пришлось сесть на заднее сиденье рядом с Лучаной. Я сидела рядом с пожилой женщиной в красном платье из тафты. От нее разило спиртным.

– Ну вот, опять все то же самое, – пробормотала она.

Нас высадили у дома двоюродной бабки Джима на Парк-авеню. Джим усадил меня на диванчик рядом с фарфоровым мопсом, отправился добывать для меня кока-колу и пропал. Когда прошло сорок пять минут, а он так и не появился, я поднялась и принялась бродить в толпе, разглядывая книжные полки и фотографии, пробираясь по запруженным людьми коридорам с таким видом, будто знала, куда иду. Я заглянула на кухню, где сбивались с ног нанятые повара, и в гостевую ванную, где обои выглядели так, словно были покрыты золотом высшей пробы. Я бродила и вспоминала, какой покинутой я чувствовала себя тогда, предоставленная сама себе, в месте, где была чужой. Как мне хотелось оказаться подальше от всех этих людей, дома, в Уотч-Хилле, есть лазанью вместе с родителями и слушать, как папа рассуждает о новой программе Дэвида Аттенборо на «Нетфликсе»!